Порядок вещей Бориса Пиотровского

14 февраля исполняется 100 лет со дня рождения легендарного директора Эрмитажа, занимавшего этот пост больше четверти века. Новатор и консерватор одновременно, он сумел сохранить особый статус музея в те годы, когда культурная жизнь северной столицы хирела и мельчала на глазах.

В музейном мире династии не редкость: вполне естественным образом интерес к предмету передается от поколения к поколению. Но о династии "директоров Эрмитажа" поначалу никто и не думал. Михаил Пиотровский занял кресло своего отца в кризисную пору, в 1992 году. Причем унаследовал "престол" не напрямую, а по извилистой линии. При отце он вообще не работал в Эрмитаже, хотя и вырос за его "кулисами". И печально наблюдал со стороны, как выходит музейный коллектив из повиновения директору, еще недавно всесильному. Последние годы правления ББ, как иногда называли старшего Пиотровского в Эрмитаже, оказались драматичными. Веяния перестройки приводили к раздраю; рушился микроклимат, да и весь порядок вещей, создававшийся Борисом Борисовичем долгое время. Теперь, пожалуй, правоту сторон конфликта можно оценить как фифти-фифти. Музей неизбежно должен был меняться, чему Пиотровский противился. Но едва ли именно так, как настаивали его оппоненты. Довольно типичная история конца 80-х. И все же на капитанском мостике ББ оставался до конца дней.

Оказался же он у руля при обстоятельствах тоже драматичных. В 1964 году тогдашнего директора Михаила Артамонова сняли с должности после открытия в стенах Эрмитажа выставки неофициальных художников (сегодня из них на слуху остался только Михаил Шемякин). Пост занял Пиотровский. Разумеется, роптать против новых назначенцев в те времена было не принято, но Артамонова любили и ценили как ученого. Тем более повод для его увольнения выглядел уж очень вопиющим. Однако ББ скоро поставил дело так, будто именно он всегда и руководил заведением. Старые традиции чтил, реформы производил мягко и постепенно, авторитаризм сочетал с выраженной человечностью. До сих пор в Эрмитаже вспоминают такую быличку. Один из сотрудников угодил в вытрезвитель, откуда на него в музей пришла соответствующая бумага. Виновный был вызван на ковер и ждал самых катастрофических последствий, вплоть до увольнения. Вместо этого Пиотровский на глазах у подчиненного порвал милицейский протокол со словами: "Приятно осознавать, что в нашем музее работает хотя бы один настоящий мужчина". У него не было приемных часов, посетители могли приходить в любое время. Амплуа "доброго барина", который сам может и побранить, но чужим в обиду не даст, выгодно выделяло ББ на фоне серого советского директората.

Он не желал быть только чиновником, периодически публикуя ученые труды — и все же времени на науку почти не оставалось. Отсиживая на бесконечных совещаниях, рисовал на полях документов и на случайных листочках (эти рисунки потом украсили книгу его воспоминаний). Сам Борис Пиотровский значения своим почеркушкам не придавал, что следует из его стихотворного пояснения: "На длинных заседаниях, на никчемных собраниях, в объятиях скуки рисовал эти штуки. Это — озорство, а не мастерство". Нередко "героями" рисунков становились жуки-скарабеи и прочие символы древнего мира. Наука звала обратно в свое лоно: ведь когда-то он был практикующим археологом — более того, первооткрывателем древнего царства Урарту. Результаты его раскопок на территории Армении стали сенсацией во всем мире. Он даже успел реализовать свою юношескую мечту о работе в Египте. Перед затоплением территории вокруг будущей Асуанской плотины туда направили из СССР археологическую экспедицию во главе с Борисом Пиотровским. Впоследствии он ездил по свету очень много — но уже в качестве официального лица, а не "полевого" ученого.

Древний мир был его страстью с самого детства. Когда-то школьником он попал на экскурсию в Эрмитаж и вовлек экскурсовода в долгую дискуссию об исчезнувших культурах. С этого момента он из музея практически и не уходил. А юридически поступил туда на работу в 1931 году. Конечно, и сегодня среди музейщиков попадаются энтузиасты, но у того поколения энтузиазм переходил в самоотверженность. По рассказам, дежурства на эрмитажной крыше в начале блокады часто превращались в научные симпозиумы. Тогдашнему директору Иосифу Орбели даже пришлось делать подчиненным специальное внушение: ни в коем случае не изымать противогазы из сумок и не впихивать вместо них фолианты. Сам Пиотровский вспоминал: "Нас очень беспокоило, что в случае нашей гибели все то, что нам удалось узнать, но еще не удалось опубликовать, сделать достоянием науки, общим знанием, уйдет вместе с нами, пропадет навсегда, и кому-нибудь надо будет впоследствии все начинать сначала. Мы приходили к решению: надо писать, писать, писать немедленно, не откладывая".

И все-таки главную свою славу он снискал на административном поприще. Действовал разумно, без подвигов, нередко шел на компромиссы — особенно когда речь шла о вышестоящих инстанциях. Много шума в свое время наделала история со свадьбой дочери Григория Романова, первого секретаря Ленинградского обкома. Действительно, Пиотровский тогда впустил веселую компанию в Зимний дворец, хотя слухи о выдаче императорского фарфора для сервировки столов все-таки преувеличены. Что ж, кто считает себя вправе бросить в ББ камень, тот бросал и бросает. Но оборотной стороной этой "сервильности" стала возможность сохранить класс музея, его роль в мировой культуре. В "столичном городе с областной судьбой" финансирование добывалось трудно, а в весомости мнений здешние музейщики априори уступали московским. Борис Пиотровский был одним из редких исключений. Нынешний директор Эрмитажа уверяет, что по сию пору находится в постоянном мысленном контакте с отцом (тем более что и кабинет тот же). Трудно сказать, советовался ли Михаил Борисович с отцовской тенью, как ему поступить после скандальной истории с кражей из музея. Однако параллель налицо: в сходной ситуации, которая возникла в Эрмитаже много лет назад, старший Пиотровский в отставку не подал. Тоже преемственность.