Греческий профиль Моцарта
В год 250-летия Моцарта, когда музыка зальцбургского гения дежурное блюдо, в Москве услышать моцартовские оперы - задача не из простых. Их практически нет на наших афишах. Поэтому, если речь заходит о "Дон Жуане", исполнением которого будет командовать главный дирижер Новосибирского театра оперы и балета Теодор Курентзис, за последнюю пару сезонов окончательно превратившийся в идола московско-сибирского региона, то значимость момента трудно переоценить.
Продюсерская компания "Classica Viva" провела впечатляющую селекционную работу и составила интересную команду молодых певцов со всего мира, чьи имена если еще не актуальны для сегодняшнего оперного театра, то завтра имеют все шансы стать таковыми. Горячий итальянский бас-баритон Симоне Альбергини в роли Дон Жуана. Немка с огненно-красной копной волос Симона Кермес исполнила партию Донны Анны. Американский тенор Шон Мэти Дон Оттавио, канадец Натан Берг в партии Лепорелло, француженка Джаэль Азаретти Церлина. И английское трио красавица Наташа Марш (Донна Эльвира), Майкл Джордж (Командор) и Д'Арси Блейкер (Мазетто). Русским солистам места в вокальной сборной не нашлось. "Не то чтобы у нас совсем моцартовские голоса перевелись. Беда в том, что уж слишком наши люди необязательны", объяснил ситуацию продюсер Вадим Солод. Поэтому московскими были только хор (консерваторский под управлением Бориса Тевлина) и оркестр очень профессиональный и умный камерный коллектив "Musica Viva" Александра Рудина. Привести всю команду к общему знаменателю должен был Теодор Курентзис греческая звезда российского дирижерского подиума.
В Афинах он учился игре на фортепиано и скрипке, занимался вокалом, теорией музыки, а потом начал осваивать дирижирование. Перебрался в Ленинград, где занимался у легендарного Ильи Мусина. Курентзис любит без ложной скромности напомнить, что Мусин считал его своим самым талантливым учеником и "в гроб сходя, благословил". Легенда как религия. Просто веришь или нет.
Теодор Курентзис свободно творящий художник. Как в прямом, так и в переносном смысле. За исключением Новосибирска, его пока не ждут ни в одном оперном театре страны и мира, оттого он много занят антрепризными проектами. С музыкальной материей он обращается вдохновенно, но уж слишком вольно и самовлюбленно. За прихотливой пластикой тела и дирижерского жеста (руки, словно две большие птицы, витали над оркестром) проступает нарциссизм. Чем сильнее перехлестывает через край хорошего вкуса дирижерская эмоциональность, тем больше заводится публика, испытывая экстатический восторг. Экзальтированная пошлость легко усвояемая штука.
Курентзис любую оперу превращает в шоу одного человека. И Моцарт ему не помеха. Оркестр играл в авантюрно убыстренном темпе. Солисты за ним просто не поспевали. Ни о каком аутентизме исторической точности исполнения не могло быть и речи, если не считать нескольких барочных инструментов в оркестре. Вторая ария Эльвиры бесследно исчезла из оперы, а финальный секстет превратился в вульгарную бисовку для разгоряченного маэстро. На этом гиперболизированном дирижерском фоне естественность и простое обаяние солистов казались чем-то пресным и недостаточным.
В финале клакеры и фанаты дирижера слились в едином порыве. На сцену из зала полетело множество маленьких букетиков, предусмотрительно розданных билетерами в антракте. А самые рьяные поклонники с охапками цветов рванули к своему кумиру прямо на сцену, как в сельском клубе, расталкивая локтями солистов. Обстановка стала походить на уличный экстаз футбольных болельщиков.