Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Товарищ Эренбург снова упрощает...

Слова "Товарищ Эренбург упрощает" уже однажды звучали - в апреле 1945-го, так называлась правдинская статья крупного цековца Г. Александрова. Известного писателя, самого знаменитого публициста времен Великой Отечественной, тогда одернули: не перебарщивайте с антигерманским пафосом! Это означало: власть вами недовольна. В феврале 1963-го она снова была недовольна - эренбурговскими мемуарами "Люди. Годы. Жизнь". "Люди. Годы. Жизнь" - знаковая книга 1960-х, исповедь яркого, умудренного человека, много знавшего, видевшего. Нестандартная для советской поры, как нестандартна сама фигура Эренбурга - эстета, интеллектуала.
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
"(...) Непонятно и другое. И. Эренбург говорит, что в 1937-38 годах он понял, что надо уметь жить, стиснув зубы, то есть молчать, что история не всегда развивается так, как хотелось бы, и "тут ни убавить, ни прибавить". Советские люди тяжело переживали трагические события, связанные с культом личности Сталина. Но трагедия заключается (...) в том, что преобладала уверенность в правоте Сталина, в его непогрешимости. Возникавшие у людей сомнения преодолевались внутренним голосом. Но они нарастали, и партия дала ответ на эти сомнения историческим ХХ съездом. (...) И. Эренбург упрощает трагедию".

В последней фразе - по сути намек. Слова "Товарищ Эренбург упрощает" уже однажды звучали - в апреле 1945-го, так называлась правдинская статья крупного цековца Г. Александрова. Известного писателя, самого знаменитого публициста времен Великой Отечественной, тогда одернули: не перебарщивайте с антигерманским пафосом! Это означало: власть вами недовольна. В феврале 1963-го она снова была недовольна - эренбурговскими мемуарами "Люди. Годы. Жизнь".

"Люди. Годы. Жизнь" - знаковая книга 1960-х, исповедь яркого, умудренного человека, много знавшего, видевшего. Нестандартная для советской поры, как нестандартна сама фигура Эренбурга - эстета, интеллектуала, полжизни прожившего за рубежом; при Сталине он то оказывался на грани ареста, то удостаивался всех мыслимых почестей.

Сейчас руководящий втык Эренбургу делался устами официозного критика В. Ермилова. Эта полемика на страницах "Известий" вошла в историю - если не страны, то литературы. Так что мимо не пройти.

Цепочка событий. Сначала - статья Ермилова "Необходимость спора". Главный упрек - тот самый тезис о молчании (если писатель "знал и молчал", то, выходит, "знали и молчали" все, кто тогда был у власти?). Потом - два текста рядом: возражающее эренбурговское "Письмо в редакцию "Известий" и "Ответ автору письма" Ермилова (продолжение наката). Через несколько номеров - отклики читателей.

Тут надо учитывать, как все это тогда воспринималось. Из дневника К. Чуковского: "Вчера был Паустовский: "Читали "Известия"? Оказывается, там целая полоса писем, где Ермилова приветствует темная масса читателей, ненавидящих Эренбурга за то, что он еврей, интеллигент, западник..." На самом деле была не полоса, а небольшая подборка писем на разные темы. Три - по полемике. Да, все в поддержку Ермилова, но сами выражения, например, такие: "Некоторые оценки И. Эренбурга противоречат партийным оценкам. Мы знаем заслуги Эренбурга в годы войны, его место в литературе, но это не дает права проходить мимо его заблуждений" - не более.

Литературовед Бенедикт Сарнов - "Известиям" сегодня:

- Эренбург тогда оказался в эпицентре землетрясения. В декабре 1962-го Хрущев посетил Манеж и обрушился на "абстракционистов". Среди картин, вызвавших гнев, были и работы любимого Эренбургом Фалька. Эренбург попытался вступиться. А тут еще "Люди. Годы. Жизнь"... После ермиловской атаки Хрущев устроил Эренбургу выволочку на очередной встрече с творческой интеллигенцией.

Что можно сказать про мемуары Эренбурга сегодня? Конечно, есть литература своего времени: одно дело, скажем, "Архипелаг ГУЛАГ" в пору самиздата, другое - в конце перестройки, когда на ту же тему - масса публикаций! И о том, про что писал Эренбург в начале 1960-х, мы сегодня знаем больше, глубже. Но недавно, например, вышло очередное (полное - а не изуродованное, как тогда, цензурой) издание этой книги. Значит - есть спрос, читатель, память. Илья Григорьевич впервые рассказал миллионам людей о Цветаевой, о Мандельштаме, объяснил, что Пастернак - великий поэт. Он знал Ленина, Троцкого, дружил с Модильяни, Пикассо, Ахматовой - так что интерес и к фигуре Эренбурга, и к его запискам был и остается.
Комментарии
Прямой эфир