Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

"Я это видел"

В Южной Озерейке во время одного из крупных морских десантов, когда из-за огня противника высадка была прекращена, полторы тысячи человек, успевшие высадиться, держали, истекая кровью, свой плацдарм. А командование об этом даже не знало. К берегу мы добрались вплавь, большинство не доплыло. Некоторые выходили на берег в нательном белье. Уже выпал снег, но вода и земля были красными. Впереди - минное поле, по нему мы ползли к огневым точкам и плацдарм все-таки захватили. На трое суток. Боезапасы кончились, связи и помощи - нет, за спиной - море, а у нас - море тяжело раненых. На снегу их и оставили
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
В среду на Парижском книжном салоне состоялась презентация книги "Я это видел". Книга состоит из писем, которые присылали в "Известия" ветераны Великой Отечественной войны. Она выпущена издательством "Время" при поддержке издательства "Рудомино" и "Института Открытое общество" (фонд Сороса).

По словам директора издательства "Время" Бориса Пастернака, издание уже вызвало интерес: "Ко мне подходят пожилые люди, спрашивают, когда будет тираж. Я говорю: вы можете сами рассказать свое "военное письмо". И они начинают плакать. Я стою возле стенда с диктофоном и записываю то, что они рассказывают. В следующем издании книги обязательно будет отдельная глава с этими рассказами".
Письма ветеранов стали приходить в нашу газету лишь с началом перестройки. По прошествии тех глухих лет, когда окопная правда о Великой отечественной была отфильтрована и встроена в официальную историографию, для которой не существовало судьбы, чувств, отдельного сражающегося человека. Из тысяч писем для книги отобраны 300 (составители - старейшие журналисты "Известий" Анатолий Данилевич и Элла Максимова). Все письма - о человеческом лице войны. Известная писательница Светлана Алексиевич пишет в предисловии: "В книге свидетельствуют не особенные герои, а обычные люди или, как они сами о себе говорят, "пролетариат войны". Их рассказы просты и бесхитростны, от этого еще страшнее… Нас оглушают десятки человеческих правд и тайн".

Все письма - солдатские, принадлежат ли они перу рядового или полковника. Строчка из одного из них: "На войне побеждают солдаты. И генералы тоже, если они - хорошие солдаты".

"Германия - верный друг Советского Союза. Танки - на консервацию, боеприпасы сдать в артсклад"

МОДЕСТ МАРКОВИЧ МАРКОВ, Анжеро-Судженск:

"За две недели до войны нас собрали в доме комсостава на лекцию "Германия - верный друг Советского Союза". Танки поставить на консервацию, боеприпасы сдать в артсклад. Я прибежал туда в 00 часов 30 минут. В небе гудят самолеты. Настроение у всех веселое: начались маневры! Первый бомбовый удар - по складу. Второй заход - по соседнему батальону. Крики: того-то убили... Только тогда мы поняли, что это - война.

Я видел в эти первые жуткие дни стреляющихся в висок, плачущих бойцов и командиров, детей, ползающих вокруг убитых и раненых матерей, брошенные санитарные части с еще живыми ранеными. В окружении, замкнутом пятью кольцами, нас беспрерывно бомбили, но мы не видели ни одного своего самолета, который сбросил бы нам весточку: что нам делать. Питание, боеприпасы, горючее - все было уничтожено в первый день.

П. ЧЕРНЯЕВ:

Я был дежурным по части, когда началось. Небо чистое, без туч, а стоял гром. Их артиллерия била через нас по Гродно. Мы были без оружия, и летчики это видели. Они прямо крыльями нас резали. Бронетанкетки, почти не стреляя, давили солдат. А нам и в воробья стрельнуть нечем. Комполка Чумакову оторвало ноги, но он успел скомандовать: спасайтесь, кто как может! Только в живых уже были единицы.

С. ЗУБЕНКО:

Сержант Володя Капустин погиб в первый день под Граево. Захлебываясь кровью, пытался оправдаться, что не смог сделать больше того, что сделал. Его последние слова: "Не мы проиграли, не рядовые".

"В госпитале ему вручили орден Красного Знамени. Там он и скончался"

ЛЕОНИД КАНКРОВ, Киев:

Снаряд повредил провода связи между осажденным Ленинградом и Большой землей, которые тянулись по льду. Немцы вели по этому месту прицельный огонь. Вокруг уже лежали тела связистов. Если полыннью, в которой плавали оборванные концы провода затянет льдом, тогда, считай, все кончено. И вот нашелся доброволец на это смертельное дело. Он был студентом Института Лесгафта, мастером по фигурному катанию и к тому же моржом. Лег на нары в чем мать родила, ребята спиртом растерли его всего докрасна. Собрал инструмент, зашнуровал ботинки с коньками (как они оказались при нем?) и нагишом пошел к озеру. Немцы сперва, когда начался этот балет на льду, замолкли. Сумасшедший? С той стороны послышался свист, улюлюканье. А парень, якобы поскользнувшись, прокатился лежа по льду и... нырнул. Когда вынырнул и бросился к берегу, немцы сообразили, что к чему, но поздно. Прямо в госпитале ему вручили орден Красного Знамени. Там он и скончался. Фамилия Волков, имени не помню.

Б. ИВАНЦЕВ, Минеральные Воды:

Всего хватало, в том числе смешного. Как-то в боевом донесении я написал, что батарея уничтожила 10 человек, рассеяла около взвода. Вызывает начштаба полка: "Мало! Напиши "уничтожено до взвода, рассеяно до роты". Потом приписки вошли в норму. А вот трагикомическое: во время рекогносцировки мы набрели на двух парней из армянской дивизии, с ними - немец с автоматом. Кричу: "Хенде хох!" Подняли руки. Что происходит? "Ходим, каштан сбиваем, плен взяли". Немец показывает пустой автомат. Не понять, кто кого взял. Оказалось, и они, и он заблудились, вместе третий день бродят голодные. Хохоту было…

Опыт приходил с кровью, с бессмысленными потерями. Только что заняли боевые позиции, в сторону соседнего совхоза для выбора НП выехал командир дивизиона и саперы на двух "зисах". Вдруг подзывает меня командир дивизии и приказывает открыть огонь по совхозу: "Там немцы, только что донесла разведка". У меня голова кругом, руки трясутся. А он размахивает пистолетом перед моим носом. Ну, я и прибавил к измеренному расстоянию 600 метров, рассчитывая на перелет. Но карта оказалась неточной, огонь накрыл совхоз. Я бегал со слезами на глазах, истошно вопил. Помкомандира полка в каком-то помешательстве дико материл полковника. Говорят, этот болван плохо кончил.

А как погиб спасший мне жизнь Исаак Сейфер, мой ординарец, верный мой Санчо Панса, от пули какой-то сволочи из свиты другого комдива - Шевченко! "Повезло" Сейферу встретиться на дороге с этим Шевченко - какие-то военные подкладывали доску под его "эмку", а Сейфер схватил ее и понес к нашим застрявшим в грязи гаубицам. На приказ отнести обратно огрызнулся: "Опять храбрые стали, а в окружении лейтенанты командовали!". Больше ничего сказать не успел...

В. ВОЛОШИН, Каменец-Подольский:

В Южной Озерейке во время одного из крупных морских десантов, когда из-за огня противника высадка была прекращена, полторы тысячи человек, успевшие высадиться, держали, истекая кровью, свой плацдарм. А командование об этом даже не знало. К берегу мы добрались вплавь, большинство не доплыло. Некоторые выходили на берег в нательном белье. Уже выпал снег, но вода и земля были красными. Впереди - минное поле, по нему мы ползли к огневым точкам и плацдарм все-таки захватили. На трое суток. Боезапасы кончились, связи и помощи - нет, за спиной - море, а у нас - море тяжело раненых. На снегу их и оставили. На всех на них потом выписали и послали родным извещения: пропал без вести.

И. КУРЗА, Измаил:

Через наше село Витемлю дважды перекатывался фронт. Сперва, в 41-м, шли и шли окруженцы - на восток, за Десну. Наш дом - на краю. Батька ушел воевать. Мама осталась с пятью детьми.

В те времена люди наглухо запирали ворота и калитки, к ним не достучаться. А мы-то - безворотники, да и мама наша Марьяна Михайловна Курза не чета многим другим. Прошло через нашу хату не менее полусотни солдат. После мы вместе с партизанами ушли в лес. Вернулись к себе - все сожжено, разорено, но наша хата уцелела. Не помню уж, кажется, зимой 44-го, утром к нам зашли два пленных немца - их иногда отпускали ходить за подаянием. Брат Витя как закричит на них по-немецки, а мать ему: "Ты что орешь, может, и батька наш так же где-то ходит". Полезла в подпол и дала им по две картошки, хотя мы сами жили впроголодь. Брат продолжал ругаться, мама успокаивала: "Эх, сынок, их тоже где-то ждут". Может, этих двоих и дождались дома благодаря таким женщинам, как наша мама.

"Оскорбительно подозрительное: "Пропал без вести"

Б. ТКАЧЕНКО, Кожва, Коми АССР:

Если Ленинград не сдали врагу, то это благодаря тем, кто пропал без вести. При мне на Невской Дубровке, под Пулковом, под Колпином зарывали бульдозерами тысячи солдат. На братских могилах - ни одной фамилии. А Родина, вместо того, чтобы преклониться перед ними, писала в извещениях оскорбительно подозрительное: "Пропал без вести".

Ф.И. КОВАЛЬ, пос. Глыбская, Черновицкая обл.:

Не убило меня на передовой, на глазах однополчан. Не судьба. Распорядилась иначе - плен, лагерь. И стали мы на родине второсортными гражданами. Пусть я и прошел проверку в органах СМЕРШ ("Смерть шпионам"), а все одно на сердце - горе и муть.

ЕВГЕНИЙ ИЛЬИЧ ПРИГОЖИН, Сланцы:

Под Вязьмой, в одиночку, отчаянно дрался разведчик, уложил много фрицев, они ему переломали руки-ноги, бросили, потом он долго умирал. Я увидел его труп на куче навоза. Герой? Нет, пропавший без вести.

Ю. РЕЗНИКОВ, Краснодар:

Мой дед угодил в плен с кнутом в руках, как и другие ездовые их обоза - по приказу въехали в село, уже занятое немцами. Дважды бежал из лагеря. Выдал их свой, русский, у которого спрятались на ночь. Офицера расстреляли, остальных выпороли шомполами. Другой раз были умнее - двигались к фронту уже с добытым оружием. Однажды спрятались на ночь у поляка в подвале, а утром в село заскочила наша разведка, погнали их в тыл под охраной автоматчиков. Навстречу пленным шла наша танковая колонна. Конвоиры скомандовали сойти на обочину. Головной танк остановился, из башни высунулся командир и начал матом крыть пленных. Потом люк захлопнулся, и танк ринулся на колонну. С краев, кто успел, бросились в сторону... Тогда, на шоссе, дед мгновенно поседел. Ну а дальше был штрафбат, ранения, медали, возвращение домой и единственный рассказ мне, внуку, об ужасе на шоссе. Об этом я расскажу своим внукам.

"Сестра, не уходи!"

Л. ЛАВРОВСКАЯ:

Посылаю письмо медсестры Лели Приходько, которое та прислала родителям моего школьного товарища после гибели их сына.

"Дорогие родители Пети! Я вас совсем не знаю. Милые, я не представляю, с чего начать. 6 марта 43-го года самолетом к нам в госпиталь в город Ефремов доставили мальчика-лейтенанта. В приемном покое я стала записывать его, потом хотела уйти, а он попросил: "Сестра, не уходи!" Что-то подсказало мне, что я должна находиться около и заменить ему маму. Ранение тяжелое - сквозное пулевое в шею. В последнем бою Петя подбил три танка. Он все торопил, чтобы скорее делали операцию. Она была очень опасная, в конце пульс совсем упал, сделали переливание крови, искусственное дыхание... Он без меня ни за что не ел, я ему покупала кислое молоко, один раз шоколадку принесла, денег у него не было, и он все стеснялся за то молоко. Он уже чувствовал себя чуть лучше. А ночью 16-го за мной прибежали. Сестра прижимала ему рукой вену, пока не прибежал хирург. Кровь лилась очень быстро. Он крепко сжимал мою руку и дышал все реже, пока не отпустил ее... Одела его в чистое белье, протерла лицо и на память поцеловала. Дорогие родители, много прошло раненых мальчиков передо мной, много умерло, но Петю было особенно, нестерпимо жалко. А пишу вам для того, чтобы знали, что ваш любимый сын умер не один. Похоронили Петю в братской могиле, без гроба, как всех. Я сегодня ходила на кладбище. Там всегда цветы... Петя всеми силами старался жить. Говорил, что обязательно будет учиться в мединституте".

Л. ПИКИНА:

Это случилось в маленьком селении на берегу речки Черной. Только что закончили оперировать, как дверь распахнулась и в нее вошли два солдата с носилками: принесли товарища, говорят, что у него в груди снаряд. Весть уже облетела весь госпиталь, в дверях толпились врачи, медсестры, санитарки. Осмотрев бойца, ведущий хирург Иван Михайлович Гончаренко увидел, что на правом боку явственно вырисовывается выпуклость длиною в 13-15 сантиметров, напоминающая снаряд. Как он поведет себя, если его пошевелить? Бежали драгоценные минуты... Гончаренко приказал подать инструменты, распахнуть окно и удалить всех со двора. Левой рукой осторожно зажал снаряд, чтобы не двигался, в правую взял скальпель. Быстрым движением вскрыл все слои тканей, и в образовавшейся ране показалось основание снаряда. Выхватил его и выбросил в окно операционной, а сам прижался к стене. Во дворе раздался взрыв.

ВУСТИН:

Уважаемая Мирра Григорьевна! Получил Ваше письмо и с глубоким волнением отвечаю. Вот как все было. В первых числах июля 41-го года город Борисов был оккупирован. По заданию подпольного райкома партии я организовал в бывшем роддоме больницу с подпольными палатами. В середине июля в борисовский лагерь военнопленных привезли с большой группой гражданских лиц и Голодец-Татарскую, Вашу маму. Пожилая женщина, она пользовалась некоторой свободой передвижения и однажды явилась ко мне в больницу, где я был единственным врачом. Сказала, что она - хирург, работала в Горках. Высшее медицинское образование получила в Швейцарии. Заполучить такого хирурга было счастьем для меня и для раненых. Соорудили Вашей маме паспорт на имя Анны Яковлевны Марковской, русской, проживающей в Сасово Рязанской обл. Раненые были под выдуманными фамилиями, числились бывшими тюремщиками, истории болезни заполнялись фиктивно до ухода подлеченных к партизанам. Так продолжалось до осени.

В больницу вдруг стал заходить офицер из комендатуры. Он говорил только по-немецки, и объяснялась с ним Ваша мама. Он предупреждал нас о проверках, посоветовал иметь на всякий случай яд. Вашу маму должны были переправить в лес специальной подводой 12 ноября. Но утром того дня в госпиталь доставили тяжело раненную партизанку. Я уговаривал Вашу маму не появляться в больнице, но она ни за что не соглашалась. Полиция ворвалась в операционную, оттолкнули меня от стола, схватили ее прямо со скальпелем в руке... Ее прах покоится в братской могиле. На месте, где был госпиталь, - мемориальная доска. Офицера, приходившего в больницу, расстреляли сами же фашисты в 1942 году.

"Вася в польской земле, а Коля теперь - в немецкой"

В. ШОЛОХОВ, Армавир:

Письмо лежало в кармане у пожилого старшего сержанта, убитого 8 мая 1945 года в Рудных горах в скоротечном бою на нашем пути к Праге.

"Дорогая моя Надя, крепись, собери все силы. Не хотел тебе писать, думал, вернусь домой и все расскажу. Войне-то уже конец. Да все равно ты узнаешь, потому что получишь похоронку. Остались мы с тобой вдвоем, нет у нас больше деток. Вчера похоронили Колю. Не уберег я его, ты уж прости! Господи, за что нам такое наказание, лучше бы меня, а я всю войну прошел без царапины. Вася в польской земле, а Коля теперь - в немецкой. Вместе с ним захоронили и Настиного Володю. Приду - как-нибудь будем жить, возьмем двоих у Настеньки, ей легче будет. Будь она проклята, эта война!"

РАФАИЛ ШНЕЙВАЙС, Челябинск: 9 мая, невдалеке от Каунаса.

Представьте себе наше удивление - нет, не то слово! - потрясение, когда командир полка Василий Фролович Борисов вызвал из построенных рядов Михаила Кузнецова и Заиду Раджапову и поставил их лицом к строю. Мы замерли в ожидании: что-то будет. Полковник зачитывает приказ командира 13-го гвардейского корпуса А.И. Лопатина: разрешить старшему сержанту Кузнецову и младшему технику-лейтенанту Раджаповой вступить в брак. Заида была радисткой. Миша тоже радист, но особый: его забрасывали в тыл противника с разведчиками. Во время боев в районе Вальтгартена Заида под ливнем осколков доползла до самоходки, с которой была потеряна связь, стукнула по броне, и ее подняли наверх. Исправила повреждение. Но самоходку подбили. Все выпрыгнули, а она замешкалась. На броню вскочил Кузнецов и смахнул Заиду на землю. Свадьба в День Победы - удивительно, почти неправдоподобно! Вечером в приморском городишке Фишхаузене близ Кенигсберга состоялось торжество. Комбат Иван Патрушев декламировал строки Юлии Друниной. Когда он бросил в сад: "Фашизма в мире нет! Давайте петь и ликовать как дети!" - все мы, впервые за те дни, почувствовали смысл этих слов, и вместо ликования на минуту воцарилась тишина. А уж потом - ликование.

Т. ЧЕРЕПНИНА, Липецк:

После 9 мая все наше Бабино Воронежской области стало ждать своих. В конце мая мы косили в лесу и тут вдруг слышим шум. Побежали мы с мамой, а у нее ноги подкашиваются. Упадет на дорогу, обнимет пыль, приговаривает: "О, господи, дай силы!", и опять бежим, и опять она падает. Дальше я описать в словах не могу. Запомнила, что папа взял меня на колени и дает гостинец - сахара и хлеба, то же - братьям. А маме - сатин синий в горошек. Радости нам, детям, было без предела, что папа пришел живой. Конечно, пошел он на фронт хороший, а вернулся больной, даже рубить дрова не мог. Мама начнет ему говорить: пройди комиссию, может, сколько-нибудь платить будут! Он ей - свое: а государство что - не больное, с кого брать хочешь? Рассказывал: когда они домой возвращались, у них волосы дыбом поднимались - неузнаваемая стала Россия. Прожил еще всего пять лет. А старший наш брат Алеша с фронта не вернулся. Прошу вас с низким поклоном - помяните их всех.
Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...