"Русская зима" потеснила "Московскую осень"
Две программы "Русской зимы", прозвучавшие на ее открытии и закрытии, вполне можно было рассматривать в качестве некоего вызова. Причем не столько окружающему филармонию миру (там современной музыки все-таки звучит немало - один композиторский фестиваль "Московская осень" чего стоит), сколько самой себе и собственной публике.
Надо сказать, что филармоническая публика - это совершенно специальный социальный слой, который, похоже, нигде, кроме как в зале Чайковского, не обитает. Это люди, свято уверенные в том, что искусство принадлежит народу, то есть - им. Как правило, этим людям за шестьдесят, и они, слава богу, обходятся без мобильников. Зато во время звучания музыки они разговаривают друг с другом в полный голос, стабильно уходят из зала незадолго до девяти вечера (независимо от того, что в это время происходит на сцене) и азартно давятся в гардеробе, будто в очереди за колбасой.
Предлагать такому электорату современное искусство - рискованная затея. Но филармония, честно пытающаяся расшатать свои застойные устои, все же на нее решилась. Программа открытия, называвшаяся "Русский авангард и новое академическое пространство" и собравшая малоизвестную музыку от первого русского авангарда до наших дней, отпугивала сразу - слушателей в зале было примерно столько же, сколько выступавших, во главе которых стояли скрипач Назар Кожухарь и перкуссионист Марк Пекарский. Впрочем, расчет тут явно был на привлечение чужой публики - той, что, скажем, ходит в центр "Дом". Об этом говорило присутствие популярного радиожурналиста и альтернативщика Дмитрия Ухова в качестве ведущего и культового клубного композитора Алексея Айги в качестве хедлайнера.
Однако, положа руку на сердце, с хедлайнером явно погорячились. Вокально-инструментальный "Поклон Пению", специально к концерту сочиненный Алексеем Айги на слова своего знаменитого отца, завершал длиннющий список очень разных, неравнозначных, зачастую дико скучных, не всегда авангардных и не всегда русских (как, например, самое мощное сочинение этого концерта - издевательское "Credo in US" Джона Кейджа для ударных и радиоприемника), но все же вполне выдерживающих профессиональную критику сочинений. Бодрый любительский опус Айги совершенно обесценивал героизм слушателей, три часа кряду вгрызавшихся в трудноперевариваемые партитуры, и оставлял размытой систему координат, предложенную авторами концерта.
Идеология финального концерта "Русской зимы" была выявлена гораздо четче. Тут царил советский музыкальный истеблишмент - оптимистичный, мастеровитый, по-своему обаятельный и даже местами готовый пойти на эксперимент. Программа, без лишних затей исполненная оркестром "Новая Россия" и дирижером Федором Глущенко, состояла из четырех инструментальных концертов, в семидесятых-восьмидесятых годах написанных Тихоном Хренниковым, Андреем Эшпаем, Родионом Щедриным и немного выбивающимся из этой успешной компании Борисом Тищенко. Она собрала полный зал вполне традиционного для здешних мест народу, который вряд ли прочел в этом мероприятии какой-нибудь постмодернистский жест. Напротив, публика реагировала очень аутентично, будто на дворе - морозный застой. Хренникова приняла на ура, зато подозрительные алеаторические новшества, которые использовал Тищенко в своем концерте для флейты и фортепиано (автор, по обыкновению, сам принимал участие в его исполнении, сидя за роялем) встретила с недоумением и обидой и, громко обсудив недостатки сочинения, прямо во время исполнения дружно потянулась к выходу. Впрочем, может быть, просто время подошло - дело было как раз около девяти.