Охотники на бегу
Русский форум, поселившийся на французской Ривьере, критики, а порой и организаторы называют "русскими сезонами во Франции". Название, пусть даже неофициальное, обязывает, но оглядки на те "сезоны" у этих устроителей - нет. Не потому, что оглядываться не хочется, а потому, что бессмысленно. Стать законодателями моды в европейском искусстве мы сейчас явно не готовы. Тут задача другая - показать, что мы частью этого искусства все же остались. То, что появились люди, готовые не только импортировать тамошнее к нам, но и экспортировать нашенское им - показательно. Заняты же пропагандой своих культурных достижений за границей такие институции, как Британский совет или Французский культурный центр. Причем пропаганда эта происходит при прямом участии государства. В данном случае при очень косвенном (фестиваль возник как частная инициатива нашей бывшей соотечественницы Маланьи Мильбер). Но все же происходит.
За последние несколько лет на Лазурном Берегу уже успели побывать Кама Гинкас, Евгений Гришковец, Алексей Герман, московский театр "Тень", дагестанский ансамбль "Лезгинка", "Провинциальные танцы" Татьяны Багановой, ансамбль коренных народностей севера "Энер", Якутский театр драмы... В этом пестром смешении диковинных этнографических представлений и авангардистских опусов если чего и нет, так скучного, предсказуемого мейнстрима. Во всяком случае, в театральной части. Здесь сделана ставка не на спектакли с участием народных артистов СССР, а на относительно новые имена. На сей раз - не знаю уж, намеренно или случайно, - это имена из Петербурга: инженерный театр АХЕ со спектаклем "Мокрая свадьба" (крики "бу-у-у", заглушаемые криками "браво"), "Балтдом" с тихим спектаклем Василия Сенина "Валентинов день" (теплый прием у публики) и, наконец, мировая премьера спектакля Андрея Могучего (бурные продолжительные аплодисменты).
Проза Саши Соколова, вязкая, как болото, терпкая, как запах ила, скорее все же модернистская, чем постмодернистская, кажется малопригодной для театральных постановок. Причем в равной степени и "пиджачных" (артисты говорят текст по ролям и воплощают характеры), и неоавангардистских (шум, лязг, треск - всем сидеть, бояться). Могучий, склонный вроде бы к радикальным способам воздействия на зрителей, нашел в романах Соколова неожиданный источник вдохновения (его предыдущая постановка - "Школа для дураков" - удостоилась всевозможных театральных наград, в том числе Гран-при БИТЕФа). Он научился слышать и визуализировать эту прозу. Ведь от романа "Между собакой и волком" у тебя остается не воспоминание, а скорее ощущение, эдакое размытое пятно, которое очень увлекательно и приятно потом разглядывать. Могучему как раз и удалось передать это ощущение. Роман многословен, спектакль почти безмолвен, но так же, как сам Соколов сражается с языковой стихией (и в этом сражении, как кажется, состоит главный смысл его произведения), Могучий борется с образами, нахлынувшими на него от чтения романа. Из их наслоения и смешения мучительно, словно нехотя рождается история любви и смерти. Эту историю (российская Кармен Орина и ее воздыхатели) можно "считать", а можно и не "считать". Спектакль не станет от этого ни хуже, ни лучше. Он ведь апеллирует не к интеллекту, а к свойствам памяти: так по прошествии времени российская глубинка вдруг оборачивается в твоем сознании дремучей и поэтичной страной гиперборейцев, царством вечного льда и ветра, который изображает огромный, во все зеркало сцены, колышущийся кусок полиэтилена. Но главное - вещи. Их мириады. Ими увешаны все приспущенные штанкеты. Могучий со товарищи, кажется, облазил все блошиные рынки и помойки Ниццы, пытаясь найти что-то аутентичное той Заитильщине - придуманной и в то же время совершенно реальной - которую описал Соколов. Тут нет обычных людей - лишь калеки да калики перехожие, нищие утильщики, инвалиды души и тела. Нет ровного течения жизни - лишь разухабистое веселье, сменяющееся затяжной депрессией. Образный ряд этого спектакля конечно же навеян Брейгелем (и в этом Могучий не оригинален: гений Северного Возрождения - первый художник, который приходит на ум при чтении книги), но главной заставкой спектакля, спроецированной на занавес, стал тут, однако, не "мужицкий" Брейгель, а утонченный Ян ван Эйк с его шедевром "Портрет четы Арнольфини". Умиротворенный покой этой картины (скрашенный в спектакле легкой иронией - муж на репродукции слегка покачивает головой, беременная жена поглаживает живот) и кричащий гротескный мир Брейгеля - два полюса, между которыми расположился сценический опус Могучего. В сочиненном им экспортном варианте России есть все, что нужно зрителю с далеких берегов Ривьеры - снег, каток, балерина, Пушкин из анекдотов - но нет при этом ни грана матрешечной пошлости. Только понимание: эти страстные охотники за жизнью обязательно обретут покой. На Лазурном ли Берегу, на нетающем ли снегу. Все равно обретут.