Суицид как жанр
Под шум дождя, громовые раскаты и скрежет какого-то механизма человек с лицом печального клоуна меряет телом сантиметры сценического пространства. Сложного пространства. Это поначалу оно состоит только из выгородки, похожей на выставочный стенд или раскрытую тетрадь, а потом начинает умножаться и усложняться. Выгородка становится танцполом; складывается, как ширма; превращается в шкафчик. Все это, впрочем, не ново, если вспомнить, что для Наджа всяческие рамочки, коробочки; уползающие, если потянуть за веревочку, панели; открывающиеся, чтобы упаковать человека, как подарок, сундучки; ведущие неизвестно куда дверки - не просто реквизит, а образ жизни. Сценической, разумеется, но отражающей ту реальную жизнь, в которой человек рождается - и попадает в колыбельку, умирает - и укладывается в гробик. А между этими двумя стадиями неподвижности ходит-бродит по домикам и квартиркам - открывая двери, выглядывая в окна, изучая отраженные в зеркалах интерьеры. Иногда человек решает из обозначенного пространства выйти - тогда он вываливается в окно или надевает веревку на шею и поджимает ноги.
В моноспектакле Наджа все это происходит не просто с человеком, а с Художником. Его комната - его же мастерская, в которой он сам себе творческий объект. Нечто равное кукле, вазе или картине. Его можно зажечь, как лампочку, а можно потушить. Можно оживить, а можно разбить. Нужно лишь усилие. Персонаж Наджа совершает именно такое - творческое усилие (или насилие) над собой. Безмолвный Надж (немного танца, немного пантомимы, пассы руками и трагическое лицо) методично демонстрирует подготовку к суициду как репетицию серьезного творческого акта: вкручивает лампочку и долго держит лицо под нестерпимым светом; манипулирует толстой перекрученной веревкой, глядя на нее как кролик на удава; садится на стул, резко поджимает ноги, потом обмякает всем телом. В перерывах исполняет какой-то жутковатый данс-макабр под не менее жутковатую музыку (эфиопская перкуссия, фольклор Венгрии, Румынии и Мексики).
Самоубийц - трое. Первый вешается (кукла в пальто висит на веревке, Надж снимает ее, бережно укладывает в гробик-ванну, садится рядом и качает гроб, как детскую колыбель). Второй - эксцентричный старикан в огненных юбке и накидке - сначала манипулирует тяжелыми желтыми кирпичами, а потом со смешными ужимками и гримасками выбрасывает сам себя в окно. Третий долго и сладострастно бреется топором, после чего перебрасывает через стол пару связанных шнурками ботинок и с размаху эти шнурки перерубает. Ботинки падают, напоминая о вывалившемся в окно персонаже номер два - было тело физическим, стало метафизическим.
"Дневник неизвестного" Надж посвятил своим друзьям-художникам. Двое добровольно ушли из жизни. Третий обезумел и изуродовал молотком собственную картину. Но сказать, что Надж играет в моноспектакле всех троих, было бы неправильно. Скорее, исследуя логику суицида, рассказывает о самом себе как о любом другом художнике - не случайно спектакль настоян на дневниках самого Жозефа Наджа и стихах поэта Отто Толнаи.
Но помимо смыслов, которые можно вычитать из "Дневника" как произведения философского, есть некий итог, касающийся скорее ремесла Жозефа Наджа, чьи спектакли почти всегда порождают одни и те же споры: кто он - хореограф (раз ставит танцы), режиссер (раз делает спектакли) или художник (раз пишет картины, а все его спектакли напоминают гигантские инсталляции с живыми куклами)?
В "Дневнике" Наджу удалось снять все эти вопросы. Он сам себе здесь и автор, и персонаж, и актер, и режиссер. Или просто художник, которому для создания текста - именно такого, в жанре "суицид" - годится все: и шум дождя, и чья-то похожая на вопль песня, и мертвое тело в петле, и живое в костюме.