Ну точно идиот!
Богоискательство русского писателя, панегирики народу-богоносцу, душевное нездоровье многих его героев, мелодраматизм некоторых сцен, настойчивость, с которой он задает читателю "вечные вопросы", - все это, казавшееся многим коллегам русского писателя нехудожественным (Тургенев называл Достоевского "прыщом на носу русской литературы"), могло стать для Франка Касторфа поводом к блистательной театральной шутке. Очевидно было, что роману Достоевского придется пройти через мучения: сокращения, дополнения, тотальное осовременивание и, возможно, спор. А главное - через иронию Касторфа, которая помогает ему разрушать тексты и из их обломков создавать свои. Ирония Касторфа пытается восстановить то, что разрушил пафос.
Актеры Касторфа никогда не стараются создать иллюзию - мол, забудьте, что вы в театре. Когда в предыдущем спектакле по Достоевскому - "Бесах" - актер, игравший Степана Верховенского, в гневе выбежал со сцены в зал, его партнер закричал ему: "Куда ты, там Берлин!" Что "там Берлин" - актеры Касторфа не забывают никогда. Более того, на сцене "Фольксбюне" всегда Берлин, даже если герои спектакля вроде бы в Древнем Риме или в петербургском светском салоне. Но для того, чтобы ставить Достоевского, Касторфу понадобился актер со стороны - Мартин Вуттке, чтобы в "королевстве кривых зеркал" (им часто оказываются спектакли Касторфа) оказалось существо, наделенное подлинностью.
Когда Вуттке-Мышкин появляется на сцене, думаешь: "И правда идиот". Не в возвышенном смысле, а в самом что ни на есть медицинском. Что он там плетет, этот Мышкин, с нелепым узелком, в какой-то сизой куртенке? Вылечился в Швейцарии? Какой там вылечился - в самом начале спектакля у всех героев наступает кризис. Что уж говорить о душевнобольном: потные волосы прилипли ко лбу, взгляд блуждает, князь пугается легкого стука, с детским любопытством рассматривает портрет обнаженной Настасьи Филипповны. Франк Касторф, как всегда, из легких конфузов сделал грандиозный скандал, довел шепот до крика, а ту красоту, что спасет мир, показал в виде фотографии из какого-то эротического журнала.
В первой же сцене Мышкин говорит: "Я приехал в Берлин". Когда девицы Епанчины хотят понять, что перед ними за человек, они в своем любопытстве доходят до естественного порыва: раздевают князя почти донага. Он же, желая их развлечь, не рассказывает длинные "достоевские" истории про казнь преступника, а просто поскальзывается несколько раз на банановой кожуре. Столь же грубым становится пети-же в доме у Настасьи Филипповны: князья и генералы просто боксируют друг с другом. И это совсем не выпендреж готового все развенчать заправского "деконструктивиста" Касторфа. Эти игры обретают смысл от присутствия Вуттке-Мышкина.
Скрежещущий, агрессивный мир ведет хоровод вокруг Мышкина. Темп, которым живут все вокруг Мышкина, ускоряется, а сам князь, кажется, постепенно замирает: вглядывается в людей, пытается определить подлинную их сущность. А это невозможно: Касторф запустил такую карусель, в которой нет человека, а есть цепь абсурдных поступков.
Маскарад останавливается несколько раз: когда Мышкин, поняв, что Настасья Филипповна едет с Рогожиным, плачет, вытирая слезы рукавом и громко всхлипывая; когда у князя случается припадок - дикая музыка ускоряется, танец Мышкина становится бешеным, мелькают руки-ноги, внезапно гаснет свет и наступает тишина; когда высвечивается лик Христа, тот самый, глядя на который, по словам Мышкина, можно веру потерять. Эти мгновения рассекают спектакль. И на продолжающийся маскарад смотришь совсем иными глазами.
Касторф вроде бы заигрывает с залом, а с другой стороны, оскорбительно самодостаточен. Вот началось второе действие, и мы долго слушаем, как шепчутся, кричат, скандалят герои романа за закрытым занавесом. А перед самой трагичной сценой романа - встречей Рогожина и Мышкина у трупа Настасьи Филипповны - вклинивается длиннющий эпизод: актеры, разместившись за столом, несут невообразимую чушь. Это у спектакля-больного повысилась температура - понятно, что начался бред. Это самому Касторфу театр снова кажется каким-то глупым изобретением, и он злит публику: я вам не обещал, что в какой-то момент мне "этот идиот" не наскучит и я немного не отдохну. А потом - сильнейшая финальная сцена. Так и поставил "Идиота" Касторф: заставляя актеров играть "до полной гибели всерьез" - а в следующей сцене над ними и собой насмехаясь, помещая Мышкина в современный Берлин - и понимая, сколь абсурдна эта затея, иронизируя над Достоевским - и преклоняясь перед ним.