Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
КНДР назвала обещание США предоставить танки Украине преступлением против человечности
Мир
Зеленский потребовал у Запада жизненно необходимые Украине ракеты ATACMS
Мир
Взрыв привел к пожару на крупном заводе по производству масла в Иране
Мир
На Украине заявили о готовности потратить $544 млн на беспилотники
Мир
Глава военного комитета НАТО заявил о готовности альянса к конфронтации с РФ
Мир
Канцлер ФРГ заявил о необходимости развивать многополярный мир
Мир
Захарова заявила о доказательстве одобрения США терактов на «Северных потоках»
Происшествия
ВФУ обстреляли ДНР 31 раз за прошедшие сутки
Мир
Трамп назвал Байдена приведшим человечество ко грани Третьей мировой войны лидером
Общество
Синоптики пообещали умеренный снег местами в столичном регионе 29 января
Общество
Угрозы украинского националиста заставили главу Чечни пошутить в ответ
Общество
Пушков указал на неудержимое стремление Запада «сцепиться с Россией»

Майя Плисецкая: "Ни при какой власти я не скажу, что Сталин был золото"

Легендарная МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ не дает интервью: считает, что журналисты все переврут или умело исказят смысл сказанного. Однако для "Известий" сделала исключение. - Мне темпы не важны, я любой все равно поймаю - быстро ли, медленно, слух у меня, кажется, есть. Даже если меня специально захотят "поймать", я все равно в такт попаду. Кстати, когда меня спрашивали, как вам играть, я всегда говорила: "Дирижируйте, как у автора, в нотах. А не то, как в цирке, под ногу"… - Сейчас в балете все так же переменилось, как в спорте. Если раньше кто-то прыгал на полтора метра, все кричали "ура", то теперь прыгают на два с половиной, и это в порядке вещей. А зачем нужны те, прежние?
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
Легендарная МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ не дает интервью: считает, что журналисты все переврут или умело исказят смысл сказанного. Однако для "Известий" сделала исключение. С прославленной примой встретилась обозреватель "Известий" ЛИДИЯ ШАМИНА.

Я с детских лет не в ладах с неправдой

- Однажды вы сказали, что никогда не возьметесь за то, что кажется вам невыполнимым. Что же вам не под силу?

- Я никогда не стремилась танцевать инфантильные роли. Не то чтобы эти балеты мне не нравились, нет. Но я понимала, что это не для меня, и мне это было не интересно. Если нужно изображать девочку, уж не говоря о ребенке, как в "Коппелии", я четко понимала - не мое это.

-Тем не менее сейчас вы сидите совсем как девчонка, поджав под себя ладони.

- Но это же не роль.

- Фальшь, вранье в искусстве - для вас отвлеченная категория или..?

- Я с детских лет не в ладах с неправдой. Она меня коробит пуще красной тряпки. И в искусстве, и в жизни. Совсем недавно мои друзья дали мне прочесть главу обо мне в книге Екатерины Максимовой "Мадам нет". Написанное Максимовой огорчило меня, не скрою. Сказав в мой адрес много добрых слов, она горько обидела меня, утверждая неправду. Мне особенно неприятно услышать такое из уст Кати, которую я всегда держала за кристального человека. Знаете, когда я писала ей поздравление по просьбе одной из центральных газет ко дню рождения, это заняло лишь несколько минут - так радостно-восторженно выплеснулось мое отношение к ней. А теперь я вижу, что она такая же, как все. Разочарование огорчает.

- Где ваш дом - в Москве, Мюнхене, Литве?

- А может, в самолете? Мы столько ездим... Мюнхен чудный город. Но мы там из-за профессиональных музыкальных дел Щедрина. В первую очередь это его издатели - прежний, Hans Sicorcki, и нынешний, Schott, с которым у него эксклюзивный контракт последние десять лет. Schott - старейшее нотное издательство. Издательство Бетховена, Вагнера, Стравинского. Недавно играли в Мюнхене симфонию Щедрина, и один из руководителей издательства после концерта мне говорит: "Сегодня был вечер шоттовских композиторов". А в программе были Вагнер, Шуман и Щедрин...

В Мюнхене мы снимаем квартиру, кроме того, пора признаться, никуда не денешься - там отличные врачи. А Литва - это родина моей матери: она родилась в Вильнюсе. Мы живем там в своем доме уже двадцать второй год. И любим эту чудную страну, любим ее людей. И, по-моему, они отвечают нам взаимностью.

Кстати о врачах. В конце осени я порвала связку колена, по-ученому она зовется "собственная связка наколенника". Левая нога у меня толчковая, и много раз я ее в прошлом травмировала. Однажды я два года не прыгала. А тут шла я в Риме на шпильках, было сыро. Я поскользнулась и упала на мостовую. И известный литовский хирург Нарунас Парваняцкас сделал мне операцию. Потрясающе хорошо. А потом выхаживали меня добрейшие, внимательнейшие врачи в санатории в Паланге.

Ну а Москва...Что тут говорить. Мой Большой театр. Мои верные друзья, лучшие в мире ценители балета - московская публика. Да что говорить, Москва у меня всегда в самом сердце. Но бывает, случаются со мной в моей Москве и странности. Совсем недавно Фонд Г.С. Улановой, руководимый Володей Васильевым, проводил в Большом вечер, посвященный ее памяти. Меня на него не пригласили, вы не поверите... А я многократно танцевала с Галиной Сергеевной несколько спектаклей: она - Мария, я - Зарема в "Бахчисарайском фонтане", она - Жизель, я - Мирта в "Жизели", она - Катерина, я - Хозяйка Медной горы в "Каменном цветке". Могут ответить вам - думали, что Плисецкой нет в Москве. Но по телевизору несколько раз в эти дни показывали меня на концерте Спивакова. Да ровно накануне улановского вечера я целый день провела в Большом, где снимали материал для телевизионного фильма, всех перевидала, со всеми пообщалась. Из далеких стран пригласил Васильев балетную братию, но не меня, в трех километрах от театра с Тверской улицы.

"Светланов разговаривал с Чайковским"

- Вы станцевали несчетное количество спектаклей "Лебединое озеро". Какой для вас запомнился особо?

- В Пекине в 1959 году собрались все народные артисты СССР - и из Большого, и из Кировского, все было очень представительно. И мне надо было танцевать "Лебединое" с ленинградцем Константином Сергеевым. Кстати, он меня завалил на поддержках несколько раз - ну что, ничего не поделаешь. Но главное - дирижирует Евгений Светланов. Репетиций не было никаких, а он же дирижер не балетный. Мне-то темпы не важны, я любой все равно поймаю - быстро ли, медленно, слух у меня, кажется, есть. Даже если меня специально захотят "поймать", я все равно в такт попаду. Но то, что предложил Светланов, превзошло все. Оркестр у него звучал не медленно или быстро, как это бывает в балете, - он звучал удивительно мощно, насыщенно. Кстати, когда меня спрашивали, как вам играть, я всегда говорила: "Дирижируйте, как у автора, в нотах. А не то, как в цирке, под ногу". Светланов играл так, как он чувствовал Чайковского. Рассказать это невозможно, это был их диалог с Чайковским. Особенно я была потрясена в третьем акте, который начинается трубами - выход Одилии. Пауза. И вдруг - целый взрыв звуков в невероятном темпе. А я успела. Это было страшно эффектно. Дальше, уже в финале, идут туры по кругу, и он задал такой темп! Я начала круг и подумала: "Или насмерть, или выжить!" Вышло! И какой был успех. Я была в восторге. Это было воистину творчество. Дальше ничего такого в моей жизни не было - Светланов же балетами не дирижировал.

- А знаменитый Файер?

- Ну Файер знал балет, знал каждую балерину. Мне всегда говорил: "Как ты встала в preparation (исходная поза перед танцем. - "Известия"), я уже знаю, как ты будешь танцевать". У него была фантастическая память. Например, напрочь забывали какую-то вариацию. Звали его, и он говорил: "Здесь было так". Он помнил все. Был очень одарен природой. Он смотрел только на сцену - потому что не видел нот, такой был близорукий. И это трагически кончилось. Все знали, что он почти слепой, но думали, что все-таки что-то видит. И тут приезжает ленинградец Аскольд Макаров танцевать в "Дон-Кихоте", на замену, кажется. И никто ему не сказал, да и ему в голову не пришло спросить, что в московской редакции его вариация не в том месте, как в ленинградской. И когда ему, по нашей редакции, надо выходить, он спокойно ушел в гримерную поправить грим. И вдруг слышит по радио свою музыку. А на сцене никого нет. Первый скрипач дергает Файера за фалду фрака, мол, остановитесь. Но все, это был последний спектакль Файера. Больше его в афишу не ставили.

"А ведь нам что говорили? Будешь драть ноги - потеряешь прыжок"

- Вы всегда, даже дома, выглядите очень элегантно. Вы как-то задумывались, что такое элегантность?

- Вот я вам приведу пример - Пьер Карден. Он от природы элегантен, поэтому он и своих клиентов одевает элегантно. Поэтому я уже много лет одеваюсь только у него. Он фантастически чувствует стиль. Он не думает: "Вот я сейчас встану и буду элегантным". При этом сам может ходить в чем попало - в своих вещах, конечно, но пальто может быть с завернутым внутрь воротником, или пуговица на животе расстегнута, потому что он вечно спешит.

Потом - у него есть вкус. И знания. Однажды он меня просто потряс. Мне нужен был костюм для фильма Эфроса "Вешние воды". Но я не была уверена, что он знает, кто такой Тургенев. Не то чтобы я в нем сомневалась, но все-таки он итальянец, Данте, Петрарку, конечно, знает, а тут - русский писатель. И как только я ему сказала: "Пьер, мне нужен костюм для "Вешних вод" Тургенева", - он тут же отвечает: "Вешние воды - это 1840-й год". И сделал несколько костюмов - просто царские подарки. И денег с меня не взял. Он знал, что я не могу заплатить: каждый костюм стоил как машина. Они сейчас в разных музеях. Знаете, мало ли что, и я их отдала. Костюм из "Анны Карениной" в Санкт-Петербурге, что-то в Бахрушинском, что-то в музее Большого театра. А где другие, не помню.

- Потом на Sotheby's встретите - вещь от Pierre Cardin, да еще в одном экземпляре, да еще созданная специально для вас - это же дорогущий раритет.

- Если они не пропадут - слава Богу. А если их сожгут или выбросят на свалку, будет жалко.

- А хотя бы одна ваша знаменитая пачка сохранилась?

- Их полно в Большом театре. В прошлом году был юбилей Щедрина, и я смотрю: вышли в "Кармен-сюите" три табачницы. И все - в одинаковых костюмах Кармен. А так быть не должно! Оказывается, все надели мои костюмы. Я говорю: "Девочки, что же вы делаете!" А они отвечают: "Нам в них так удобно танцевать!"

- У кого из мировых хореографов вы бы хотели станцевать?

- Когда в молодости я перетанцевала все балеты в Большом, мы даже мечтать об этом не смели. Но позже, когда я стала ездить, мне были очень интересны новые веяния. Например, Форсайт - я бы с удовольствием его станцевала. У Бежара я танцевала, у Ролана Пети. Вот интересно: я абсолютно признаю Баланчина. Но лично не хотела бы у него танцевать. Это не мое, у него слишком абстрактный танец. А люди любят, чтобы было что. Когда я танцевала "Умирающего лебедя" в Индии, никто не спрашивал, про что этот танец - все понимали. А когда танцевала па-де-де из "Дон-Кихота", спрашивали. А я и сама не знаю, про что это. Про тридцать два фуэте. Это техника, а люди любят понимать, сопереживать. Знаете, можно на сцене делать много технически замечательных, совершенных трюков, а зритель пришел домой, поужинал - и забыл. А если он помнит, значит, ты его задел.

- Это тот случай, когда у Карсавиной или Павловой пятка в арабеске была кверху и никто на это не обращал внимания?

- Сейчас в балете все так же переменилось, как в спорте. Если раньше кто-то прыгал на полтора метра, все кричали "ура", то теперь прыгают на два с половиной, и это в порядке вещей. А зачем нужны те, прежние? Сегодня мы смотрим фильм про Гельцер - и что? Беда. Или ох, или ха-ха-ха. А уж когда рядом с ней вышел Тихомиров, Щедрин посмотрел и сказал: "Ну теперь только Чаплина не хватает". Потому что Чаплин на контрасте выступал с такими "шкафами".

- А Марина Семенова, которая тоже не отличалась хрупкостью, действительно была царственной на сцене?

- Да, Семенова выходила на сцену - и вы больше никого не видели, она умела обратить на себя внимание. Я не видела ее в молодости, в моей памяти она была в теле. Она себе ни в чем не отказывала, главное, в чем она себе отказывала, - в работе. Видите ли, у Вагановой вообще мало было способных учениц. Ваганова делала балерин почти из ничего. Даже с никудышными данными они знали, как надо делать. Многие, кто тогда были наверху положения, сегодня танцевали бы в кордебалете.

- Сегодня балет многое теряет из-за увлечения техникой.

- Вы знаете, на каком-то из первых балетных конкурсов я оказалась в жюри рядом с Улановой. И вот одна танцовщица поднимает ногу практически в прямой шпагат, за ухо. Уланова наклоняется ко мне и говорит: "Девочка ошиблась адресом". И танцовщица не прошла на третий тур. Спустя четыре года так же делала Надя Павлова - и получила Гран при. А ведь нам что говорили? Будешь драть ноги - потеряешь прыжок.

- Балет - искусство текучих и всегда новых форм. Каждый танцует, как чувствует.

- Да, один покажет так, другой - иначе, и смотришь - получился другой балет. Я помню, как Елизавета Павловна Гердт говорила: "А Петипа так не ставил!" Ее спрашивают: "А как?" - "А я не помню, но только не так". И все. Я танцевала по крайней мере десять версий "Лебединого озера", а везде было написано: Петипа. Но я не хочу говорить ни о ком плохо, я уже достаточно откровенно написала обо всем в своей книге. Когда я ее писала, у меня было мало надежды на то, чтобы меня все возлюбили. Я писала, как все было. Но люди чаще всего ждут лишь комплиментов.

"После этой роли я вас ненавижу!"

- С кем из московских балетмейстеров вам было интересно работать?

- С Игорем Моисеевым в "Спартаке". Он сделал для меня партию Эгины, очень интересную и драматически, и технически. Особенно эффектной была сцена в палатке Красса. А по накалу страстей! Например, одна вальяжная дама, посмотрев моисеевский "Спартак", мне сказала: "Я вас всегда обожала. А после этой роли я вас ненавижу!" Между прочим, это было чисто по-советски. Артист кино или драмы не бывал награжден, если играл отрицательную роль. Я знаю множество примеров. Приведу хоть один: в фильме "Ленин в Октябре" лучше всех сыграл шпик, который за Лениным следил. Но все получили премии, а он - нет. Или - был замечательный киноактер Андрей Файт. Красивый, высокий. Так вот он играл так, что я помню его до сих пор, но у него никаких наград не было: он играл исключительно отрицательные роли.

Но продолжу про моисеевскую Эгину. Роль-то была страшная. Она

Гармодия, сподвижника Спартака, соблазняла, чтобы тот предал его и перешел на сторону Красса, что погубило бы войско Спартака. Для этого на сцене была выставлена огромная тахта, на которой происходило любовное адажио. И вот Гармодий падает к моим ногам - и в это время в палатку входит Красс. Я опускаю руку кистью вниз, как это делали патриции в цирке, - дело сделано! Это была сцена необычайной силы.

- С чего, по-вашему, в СССР начался настоящий балет - чтобы и техника была, и одухотворенность?

- С балетов Вахтанга Чабукиани. Видите ли, танцовщиков много, а хореографы - это такая редкость, невообразимая. Это было всегда, и сегодня так. Если бы сейчас поставили "Лауренсию", "Сердце гор", я думаю, они бы прозвучали. В новом исполнении.

- Балетные - люди внутренне очень дисциплинированные, ответственные. Вам помогает это в жизни?

- Я бы не сказала, что я уж очень дисциплинированный человек. Конечно, я не разогревалась перед спектаклем горячим душем, как одна прима-балерина, но я помню, как Елена Михайловна Ильющенко мне кричала: "Боже мой, уже третий звонок, а она еще только красит ресницы".

- Как вы оцениваете ситуацию в Большом театре с приходом нового руководителя балета Алексея Ратманского?

- На Ратманского можно надеяться. Человек он умный и талантливый. Как исполнитель всегда понимал, зачем он на сцене, а это большая редкость. Он был очень хороший танцовщик и изумительный артист. Вот он на меня всегда производил впечатление - я его до сих пор помню на сцене. Конечно, ему будет нелегко - в Большом.

Его "Светлый ручей" мне понравился - это прелестный комедийный балет. Мне очень нравились его отдельные концертные номера. Потом я сама с ним танцевала "Полуденный отдых фавна" в разных странах. И я вам скажу, что такого стилистически точного артиста не встречала, это была тончайшая работа. Ну все встают в эту знаменитую позу a la рисунок на древнегреческой амфоре - а мне никто не нужен после него. Я много хорошего могла бы о нем сказать, но не буду. И знаете почему? Он теперь главный в Большом, и люди могут подумать, что я от него что-то хочу.

Учили в московской школе неважнецки

- Кроме танцовщицы кем бы вы себя могли представить?

- Обладать кистью живописца - вот чего бы мне хотелось. Но я этого никогда не пробовала. Это, знаете, как в анекдоте: "Вы играете на скрипке?" - "Не пробовал, но, наверное, играю".

- А чем вы гордитесь?

- Мужем - я им постоянно восхищаюсь.

- Вы две такие сильные, яркие личности - как вам живется вместе?

- Вы знаете, с таким человеком, как он, это легко. Бывает, творческие люди, даже близкие, как-то завидуют друг другу. С ним этого не может быть. Он болеет за меня как никто. Если бы не он, у меня не было бы "Кармен-сюиты", "Анны Карениной" и других балетов. Я бы вообще так долго не танцевала. Знаете, как в драме переходят на другие роли: был первый любовник, а стал Санчо Панса.

- Сегодня вы спокойно входите в Большой театр?

- Я всегда иду туда спокойно. Мне нравится Большой театр. Я там танцевала много и долго. Какие-то ситуации в театральной жизни есть всегда, но у меня нет чувства, что мне там неуютно. Если бы там шел новый балет Ратманского, с удовольствием пошла бы - мне новое всегда интересно.

- Как вы находите: хорошо выучены нынешние московские танцовщицы?

- Некоторых вещей я не понимаю. Потому что учили в московской балетной школе неважнецки - а танцуют в театре хорошо. Хотя если анализировать, то понятно - мир открыт, смотрят других, смотрят себя на видео, а это лучший педагог. Думали, что танцуют сногсшибательно, а посмотрели - и схватились за голову, стали исправлять.

- Нельзя сказать, какая ваша любимая партия?

- Конечно, потому что каждая была любимой в тот момент, когда я ее танцевала. Вот как я обожала "Болеро" - просто не знаю, что еще я так любила. Потом была "Айседора" - это уже не вторая моя жизнь, а последняя треть. Сначала была классика, потом новые балеты Щедрина и дальше Бежар. Я станцевала у него пять балетов. Причем четыре были поставлены специально для меня и последний -миниатюра, которую Бежар назвал "Аве Майя". Кстати, для каких-то вещей Бежара музыку подбирал Щедрин. Не свою, конечно, но он всегда чувствовал, что мне нужно в этот момент. А для "Аве Майя" вообще сам ноты ему принес. А потом еще и репетировал со мной.

- Жалеете, что не учились у Вагановой?

- Это моя незаживающая рана.

- А как же наш знаменитый педагог, ваш дядя Асаф Михайлович Мессерер?

- А он никогда никому не делал замечаний. Он давал замечательный класс Александра Горского - удобный для ног, в котором никогда ни одной связки или мышцы нельзя было сорвать. А дальше - репетируй как знаешь. Он не был педагогом, который подскажет, как сделать правильно, технически точно. Но в балете он разбирался прекрасно.

- У вас есть друзья? Вернее, те, кому бы вы хотели излить душу в трудной ситуации?

- Друзья у меня есть, преданные, но насчет излияний - не уверена, что мне это надо.

Роскошь на меня давит

- Вы знаете, что вас с Галиной Вишневской за ваши книги называют "народными мстителями"?

- Да неужели? Почему?

- Ну как же: выучившись в СССР, получив тут все возможные награды и звания, вы отправились за границу, чтобы работать на Западе за бешеные деньги да еще охаивать свое советское прошлое, как вас преследовали...

- Не забудьте: пока я танцевала - жила в Москве, а не за границей. А я что - должна была говорить, что Сталин был золото? Вот вам! Этого не будет никогда. Ни при какой власти я этого не скажу.

- В книге вы пишете про свой невыездной период: "Моисеев говорил: "Иностранцы нас спасут". Что имеется в виду?

- Тогда от меня многие отвернулись, даже не здоровались, а на одном приеме Надежда Надеждина меня просто нарочно больно толкнула. А вот Игорь Александрович Моисеев принимал во мне большое участие. Так же, как Вахтанг Чабукиани, который приглашал меня переезжать работать в Тбилиси. Так вот, Моисеев имел в виду, что как только у нас кого-то начинали поливать грязью, иностранцы тут же вострили ушки: "Как это такого-то притесняют? Давайте его раскрутим, поддержим!" И очень многие на этом играли - музыканты, писатели, балетные. Раз ты беглец, преследуем властью, значит, ты художественно значим, наверху положения. Это и сейчас существует.

- Кого вы чаще других вспоминаете?

- Дядю Щедрина, Евгения Михайловича, и нашу домработницу Катю Жамкову. Дядя Женя был невероятной доброты и эрудиции человек, и мне все время хотелось с ним разговаривать. А сейчас мне мало с кем хочется говорить. А Катя поражала меня своей поистине толстовской мудростью, подлинностью, смекалкой.

Если у нее что заболевало, она поистине гениально, в двух-трех словах умела объяснить свое состояние. А мы, грешные, сотней фраз так и не можем рассказать врачу, что ощущаем, на что жалуемся. И потом, она была честнейшим человеком - это чисто деревенская черта. Я ее уважала очень. Вот она замуж не вышла. Я ее спрашиваю: почему? "Так все пьяницы, за кого ж выходить?"

- Что в Москве, что в Мюнхене - вы живете очень скромно. Вам не хочется, скажем, поменять мебель на более современную?

- Вы знаете, роскошь меня как-то сильно угнетает. Когда нас с Щедриным приглашают куда-то и помещают в какую-нибудь гостиницу шикарную, на меня это давит. Как-то не привыкли мы роскошествовать.

Лиля и Эльза были две умнющие ведьмы

- Невозможно не спросить вас о Лиле Брик. Не жалеете, что не помирились с ней до ее смерти?

- Лиля Брик была невероятно противоречивым человеком по отношению абсолютно ко всем. Без исключения. В это противоречие попала и я. Она и Эльза, ее сестра, - это были две умнющие ведьмы, которые находили удовольствие в том, чтобы постоянно портить жизнь друг другу. Когда я приезжала в Париж, Эльза спрашивала: "Ну что, Лилечка много гадостей про меня наговорила?" В Москве Лиля задавала тот же вопрос про Эльзу. Как-то Эльза мне говорит: "Я не знаю, что мне делать. Я поздоровалась с одним человеком, приезжаю в Москву, и Лиля мне говорит: "Зачем ты с ним здороваешься? Он негодяй". В следующий раз я с ним не здороваюсь, а Лиля уже с ним помирилась. Я никак не могу Лилечке угодить. И потом - Лилечка думает, что я миллионерша. Я ей литрами посылаю духи - скажите, Майя, она что, ими поливается?" А Лиля их всем подряд дарила, шикарно, широко. Все, что она получала, у нее немедленно испарялось.

Однажды вышел такой случай. Была такая журналистка Люся Лозинская, которая меня с Лилей и познакомила. И Лиля что-то поссорилась с ее мужем. А уж если она ссорилась - буквально с лестницы спускала, не меньше. И Люся мне после этого говорит: "Ты знаешь, для меня будто окно занавесили, я словно живу в темноте". А я это Лиле пересказала. И знаете, что она ответила? "Ну что ж, пусть разведется". И это была Лиля. Хочешь с ней общаться - будь только с ней. Если она любит, то без границ, если ненавидит, то она просто изведет тебя со свету.

- А как Арагон существовал между ними?

- Он терпел, но не любил Лилю за то, что она терзала Эльзу. Когда в 1972 году мы с Лилей уже были в ссоре, Арагон приехал в Москву как ни в чем не бывало, продолжал с нами дружеское общение, сразу пришел в Большой на "Анну Каренину" (Эльзы уже не было). Лиля была в ярости. Как нам рассказали, она беспрестанно вопрошала своего последнего мужа, Василия Абгаровича Катаняна: "Вася, разве мы ему не говорили?" Тот покорно отвечает: "Конечно, Лилик, говорили". Но Арагон Лилиной ярости не внял - пришел и кричал "ура".

- А что вы скажете о недавно изданной переписке Лили и Эльзы?

- Ох, жизнь это такая сложная штука. Лиля и Эльза раздражали, но и любили друг друга. Да и эстетически они были единомышленницами. Мне было читать интересно. К тому же мы с Щедриным упоминаемся там почти на каждой странице.

"Сижу не жрамши"

- Что может вас вывести из себя?

- Неправда.

- Если в театре или в жизни случался конфликт - вы ввязывались в драку или пережидали ситуацию?

- Как когда. Меня всегда оторопь брала от сверхнаглости, и я не сразу отвечала. Было такое в жизни, и не раз, а потом ругала себя: "Ах, что ж я не сказала то-то!" Наглость, она обескураживает.

- Все думают, что вы жесткий человек. А на самом деле?

- Пусть как хотят, так и думают. Просто я очень требовательная. И к себе тоже. А если считают, что это плохой характер, что я могу поделать? Измениться труднее, чем за волосы себя поднять.

- Вы самоедка или стараетесь жить с собой в ладу?

- К сожалению, я себя грызу. Всегда.

- Что вы думаете об этих неизбежных морщинах?

- То, что от них никуда не деться. Однажды Сати Спивакова в Париже стала мне рассказывать о каком-то суперкреме от морщин. Я говорю: "Разве такое бывает?" Не изобрели еще люди такое, думаю. Это, знаете, есть старый сад и новый сад. Но ухожен он или нет - это уже совсем другое дело. То же самое с лицом человека: видно - ухожено оно или запущено.

Я не вижу в старости, в морщинах красоты. Я вообще старыми людьми не очень-то восторгаюсь. А уж молодящийся старичок или старушка - это вообще смешно. Кстати, по молодости я никогда не красилась - это было немодно. На знаменитой фотографии с Кеннеди в Белом доме у меня совсем нет макияжа - мне тогда это и в голову не приходило. Мы же нутряное сало покупали на рынке, чтобы снимать грим, - ничего в магазинах не было! А знаменитый лигнин, которым в театре предлагалось снимать грим, в том числе и морилку с тела, - это же была жесточайшая пытка, просто сдирали куски кожи.

- Откуда пошла ваша знаменитая фраза "сижу не жрамши"?

- Это я сказала одной французской журналистке, которая брала у меня интервью. Она меня ужасно доняла всякими вопросами - да что я ем, да какой у меня режим. Это прочел во французском журнале Андрей Вознесенский и использовал в своем "Портрете Плисецкой".

- Кто из партнеров был для вас самым удобным?

- Пожалуй, Николай Фадеечев. Он меня устраивал еще и тем, что не был карьеристом и никогда не затевал никаких интриг. Думал Коля только о себе. Если он был чуть-чуть болен, ни за что танцевать не станет, даже если здорово подводил партнершу. Я однажды станцевала с ним "Лауренсию" только для того, чтобы дать публике понять, что он и такое может. А у меня так болело колено! Он холодный никогда на сцену не выходил, грелся каждый антракт - у него и травм-то никогда не было. Эгоист - да. Но зла никому не делал.

- Вы сейчас класс делаете?

- Перестала после последней травмы. После двадцатого ноября прошлого года. Все пили за мое здоровье - и, увы, не помогло...

- Что вы думаете о своей "дочери", которую якобы родили в пятьдесят один год?

- Ну, все это придумала моя родственница, "дама, приятная во всех отношениях": и журналисту заплатила, и девочку похожую подыскала. Но вспоминать сегодня об этом неохота. Она та самая Фея Карабос - живет во злости. Вы знаете, один человек мне недавно сказал точно определяющую фразу: "Ошибка ваших родственников в том, что они отождествляют себя с вами". Ну скажите, как это я могла на сносях в те же самые дни (день рождения лжедочери до смешного совпадает) танцевать в пятьдесят один год спектакль за спектаклем в Австралии, где гастроли именовались "Майя Плисецкая и Большой балет"? Умудриться тайно слетать на несколько дней в СССР, и почему-то в Ленинград, и почему-то прямиком в родильный дом КГБ? Родить там наспех дочь и тотчас подарить ее первой встречной бесплодной кагэбэшнице? Затем немедленно лететь в Париж на праздник газеты "Юманите", где танцевать на десятиметровом столе бежаровское "Болеро" для тысяч людей на открытом воздухе?

- Вы верите в судьбу?

- Да. Но и характер это судьба. Не всё, но многое человек в жизни определяет сам. С каким характером человек родится, таким он и останется всю жизнь. Но если человек целеустремленный, он сам сможет направить свою судьбу.

- Вот вы были ленивы, а посмотрите, чего достигли.

- Вот это судьба. Суждено было так. Но я очень любила танцевать. С детства боготворила театр.

- Вам знакомо чувство зависти? 

- Я вам скажу без хвастовства: мне нечему завидовать. Господь дал мне способности и неплохие данные, в Большом театре я перетанцевала уйму балетов, у меня, похоже, мировая слава. И главное - у меня прекрасный муж, чего же мне еще желать?
Читайте также
Реклама
Комментарии
Прямой эфир