Новые конкретные немцы
Сложно представить, чтобы в Москве какой бы то ни было спектакль - плохой или хороший - спровоцировал интеллектуалов на жаркие споры о судьбах родины. Еще сложнее представить себе, чтобы зрители по окончании представления шикали и кричали: "Бу-у-у!!" Можно сказать, что мы имеем сейчас самый асоциальный театр и самую асоциальную публику во всей Европе. Это тем более удивительно, что русский театр долгие годы замещал собой отсутствующее у нас гражданское общество - парламент, свободную прессу и т.д. То есть выполнял совершенно не свойственные для культурного института функции. Эта ситуация, как считается, чрезвычайно обогатила его. Но, вероятно, еще больше она его извратила.
Поскольку прямое высказывание театрального художника о тех или иных социальных проблемах было в застойные годы по понятным причинам невозможно, политический театр выродился у нас в своеобразную игру с чиновниками в кошки-мышки. Примерно такую - вроде бы ставится спектакль про Ленина (что само по себе является знаком предельной лояльности), но в то же время устами Ленина, самого безупречного человека в советской системе координат, критикуются отдельные недостатки современного общества. Эта фига в кармане ("На-кася, выкуси!" - словно бы говорил смельчак режиму) была не просто свидетельством социальной озабоченности художников. Не в меньшей, а может, и в большей степени она была выражением сыновнего отношения советских режиссеров к начальникам. Сын ведь может и озорничать, и даже язык родителям показывать, но он всегда знает, кто в доме старший. И режиссеры знали. Им всем нужны были труппа, здание, постановочная часть, дотация. Они понимали, что в отличие от композитора или писателя, которые могут и в стол писать, они должны состояться здесь и сейчас. Но получать от тоталитарного государства деньги - и немалые - и совершенно от его идеологии не зависеть невозможно. И театральные деятели зависели. Среди них не могло появиться ни предельно свободного от среды Бродского, ни во весь голос обличающего среду Солженицына. Лишь более или менее удачливые игроки в кошки-мышки. Что, впрочем, совершенно не противоречит тому очевидному факту, что некоторые из этих игроков были еще и великими режиссерами.
В постперестроечные годы условия для игры в кошки-мышки исчезли, а вместе с ними, что характерно, как-то сама собой иссякла и гражданственность. Театр в России вроде бы занял ту нишу, которую ему и следует занимать. Он перестал быть храмом, парламентом, свободной прессой. Он стал просто театром. Но утратив не свойственные ему функции, он заодно утратил и прямую связь с действительностью.
Немецкий не утратил. Он в Германии не замещает собой гражданское общество. Он - почувствуйте разницу! - является его органической частью. Бог с ними, с невнятными инвективами Йелинек. Но все немецкие спектакли, какие мне удалось посмотреть (а их наберется добрая дюжина), были пусть не злободневны, но почти всегда актуальны. То есть связаны и с проблемами современного общества, и с формами актуального искусства.
Русский театр, наоборот, потрясающе неактуален и несовременен. Он оказался в каком-то эстетическом гетто. Он замкнулся на своем прошлом, на традициях, которые надо сохранять или развивать, но вкус, запах, саму фактуру современной жизни он не знает и словно бы не хочет знать. Между тем именно в умении слышать голос времени и отражать это время на сцене в адекватной форме и состоит безусловная сила театра. В этом вообще состоит сила (и, кстати, прямая задача) искусства.
Несколько дней назад я зашла в берлинскую картинную галерею и, бродя по залам, вдруг ясно поняла, что итальянская живопись эпохи Возрождения является вершиной мировой живописи в первую очередь потому, что самые важные фигуры европейской мифологии и европейский истории предстают в ней как современники создавших эти полотна художников. На полотнах флорентийцев они флорентийцы, на полотнах венецианцев - венецианцы. Снятие с креста и изгнание из рая случились давно, но они одновременно случились здесь и сейчас, и зрители кватроченто могли если не отождествить, то во всяком случае соотнести себя с их героями. Самые возвышенные и самые абстрактные вещи можно передать в искусстве только через очень конкретные образы.
Единственный способ говорить о глубоких общечеловеческих проблемах - облечь их во внятные для сегодняшнего зрителя визуальные и эмоциональные формы. Так вот театр в Германии умеет это делать.
В основе немецкого спектакля может лежать новая драма, а может и драма классическая, он может говорить с нами на языке политического театра, а может и на языке театра психологического, но как бы и о чем бы он ни говорил, он всегда говорит о нас с вами. В спектаклях Барбары Фрей и Кристофа Марталера, Томаса Остермайера и Михаэля Тальхаймера герои пьес Чехова, Бюхнера или Ибсена неизбежно оказываются нашими с вами современниками. Немецкий театр силен, потому что очень конкретен. В этом залог его жизнеспособности. В этом причина его удивительного расцвета. Русский театр связь с действительностью по большей части утратил. В некоторых своих проявлениях он, безусловно, остался искусством. Актуальным искусством он, видимо, быть перестал.