Умер художник Гариф Басыров

Графика Гарифа Басырова узнавалась мгновенно, он был очень популярен в 80-е годы, участвовал во всех знаменитых выставках, выставлялся за рубежом. Его работы хранятся в коллекциях Третьяковки, Пушкинского и частных собраниях многих стран мира. Гариф Басыров умер накануне своего 60-летия. Умер внезапно, за чашкой чая, как сказала его жена, даже не успев этого понять. Гарик, так звали его все друзья и миллион знакомых, был человеком точным, веселым, простодушным и расчетливым. Умел и любил работать. В столицах это удается далеко не всем. Во времена нашей молодости считалось очень естественным завалиться с выпивкой и друзьями в центрально расположенную мастерскую художника. Мастерская Гарика в подвале на Сивцевом Вражке. Басыров вывесил на двери у шахты лифта огромный амбарный замок. Мало кто знал, что замок этот отмыкался изнутри - надо было только просунуть изнутри руку. Надо было звонить в хитрый звонок, Гариф Басыров поднимался из недр мастерской, где стоял литографический станок, хранилось много работ и рулоны странной бумаги, которую он натаскивал неведомо откуда. Это мы потом поняли, для чего ему она сгодилась. Знаменитым его сделали потрясающие работы в графике. Они несчетно были отмечены золотыми медалями десятков самых престижных бьеннале. В искусстве есть мгновение, как в любви, - тебя поражают облик, мысль, форма воплощения, взгляд, линия, отточенное чувство формы. Не важно, что прочерчивает эту линию - рука художника, рука Бога. Работы Гарифа Басырова были пронзительны, быстры, они требовали ума, еще не заросшего салом. Они в чем-то повторяли его самого. Не знаю, как бы это высказать точнее. Но он мне всегда представлялся очень отчетливо единым, слитным. Между ним и его работами нельзя было просунуть еще что-то. Например, литературное объяснение. Его графика не требовала листовки, программки, чтобы объяснять, как объясняют содержание балета. Он знал способ, принятый скорее в науке, чем в искусстве: это способ Капицы и Леонардо - думать сложно, а выражаться очень просто. Он работал чисто. Есть люди, за которыми надо подбирать, подметать. Басыров считал, что никто ни за кем не должен подбирать мусор, даже если это мусор гениальный. Гариф Басыров родился в АЛЖИРе - Акмолинском лагере жен изменников Родины. В этом же лагере сидела моя бабушка, в нем сидела и родила Гарика его мать. Он быстро выкатился из лагеря в это общее наше карагандинское, шанхайское, голубиное детство. Меня роднило с ним то, что он за-заикался, а я с детства люблю заик. Я тоже рос в Средней Азии среди бывших ссыльных, политических и уголовщины, и знал, что дети заикаются оттого, что их об-бижают взрослые. Он на всю жизнь сохранил эту в кожу въевшуюся аккуратность и собранность новорожденного зека. Он не любил пьяной слезной мазни застолий, потому что не считал деньги халявой. Никто никогда не давал ему ничего бесплатно. Он умел быть очень верным другом и расчетливым продавцом своих работ - а без этого в его профессиональном мире было не выжить. Он сразу зарулил к художникам в кино и больше никогда не смог разлюбить фильмы. Если в глубокую ночь по телевизору давали старую ленту, он спокойно выжидал, как охотник на ночной сидке, и высматривал свою добычу. Он долго работал в редакции вольного журнала "Химия и жизнь". И работы его поражали. В каждой работе он приходил к своей теме или придумывал персонаж - а это высший пилотаж искусства. Ведь сколько многообещающих так и остаются вне собственной судьбы. Его удивительный персонаж в шляпе, очках, макинтоше, с рюкзаком, набитым неведомо чем, косо летящий над окраинами города, - это открытие времени. Гариф Басыров был из редчайшей породы простодушных. Он умел примирять свой взгляд с реальностью и находить в этой реальности черты вечности. Он первым стал рисовать жуткие городские окраины, где валялись на траве люди в пальто и обнаженные женские фигуры. Он прививал нам вкус к своему времени. Я понятно выражаюсь? Ведь и поныне мы непримиримы к своему городу, социальной системе, правительству, элитам. Они нам кажутся недостойными наших высоких помыслов. Басыров отлично видел, что других городов, других пятиэтажек, заросших тополями, других людей, других любвей для нас не будет. А будут только те, что есть. И с этим придется жить, выискивая погасшие искры фейерверков среди пыльной городской травы. Это многим не понравилось. Хотелось всяческого "фэнтези". Но вместо фантастики жизнь протекала, как крыша, - между пальцами утекали целые судьбы. У Басырова каждая минутка шла в строку. Последние годы он убежал жить под Лобню. Город ему был нужен только под выставки. Дачка оказалась старая, удалось купить по разумной цене. Ну какое тут может случиться искусство? Когда стали валить старый забор дачи, Басыров собрал гнилые крашеные довоенные столбы и доски. Потом позвонил и предложил идею выставки - сильную, как синопсис голливудского фильма. Берем много ящиков с песком. Ставим в песок старые деревянные столбы с прибитыми на них кусками шестеренок, поломанными головами кукол, ручками от чашек и прочим мусором. Это будет археология баснословных времен, когда не будет уже археологии и песок пустынь занесет землю. Ведь тогда даже кусок пластмассовой мыльницы, прибитый к доске забора, станет археологией нашего времени. Это меня потрясало - он видел свое время как архаическое. Он предложил мне написать на больших листах драного и запачканного ватмана тексты моего эссе о земле Израиля. Я предложил писать их не кириллицей, а смесью кириллицы, глаголицы и транскрипицы. Рассказываю о своем участии только для того, чтобы было понятно, художественные идеи какого класса он генерировал. На огромных листах ватмана, которые Басыров извозил, истоптал и состарил, мы, лежа на полу, углем написали помесь сакральных и современных текстов. Часто мы начинали слово на русском, а продолжали транскрипцией англо-русских словарей. Эти тексты, помещенные в стеклянные музейные стенды, производили на людей магическое впечатление - именно изначально очень сильной идеей Басырова. Это были тексты из времени, когда все будет забыто, когда имя будет забыто, число забыто и забыто, какими буквами они были записаны. Люди толпами стояли у стен, читая и расшифровывая тексты, как у Птолемеева камня с египетскими письменами. Они молча рассматривали в ящиках с песком басыровскую археологию жизни. Гариф Басыров умел наряжать свои идеи в первоклассную форму. Когда ему надоели рисованные изображения, он придумал выставку несуществующих иероглифов. Сделал редкой красоты плакаты и приглашения на выставку в Музее искусства народов востока в Москве. И я спросил, где он печатал эти приглашения и где нашел на них деньги. Хитро улыбающийся своей экономной улыбкой Басыров показал мне обрывки старых обоев, на лицевой и оборотной стороне которых с помощью обычного ксерокса он наделал эти приглашения. Художественно безупречно, дешево и сердито. Он никогда ничего не декларировал и для жизни предпочитал семью, друзей, а не заказчиков, а для выставок - идеи, а не спонсоров. Он умел думать, как думают не художники, а джазовые музыканты и сценаристы Голливуда, - синкопами, синопсисами. Он видел проблему с ее художественного разворота, сразу, всю, целиком. Не томительные и туманные замыслы - этой отравы он наслушался еще во времена ВГИКа. А точное и ударное исполнение. Я очень любил этот подход, который можно назвать "вот как мы это задумали, и вот как мы это сделаем". Поэтому он не оценивал других художников по замыслам, как они сами предпочитают себя оценивать. Он умел по-детски улыбаться и оценивал по исполнению. Когда журнал "Плейбой" почувствовал, что нужны не только фотокарточки, Басыров стал делать для них цветную графику, и опять она была великолепной. Мой сын был еще маленьким, когда я имел честь повесить на стену моей комнаты знаменитую, получившую множество наград литографию Гарифа Басырова с дарственной надписью. Сюжет такой. Комнатка, почти рабочая подсобка. Заплеванный чердак, облупившаяся штукатурка, стол без скатерти, горящая лампочка на голом шнуре. Спиной на табурете сидит, раскорячившись на кривых ногах, в одних трусах, лысый дядька в том развороте цирковых борцов и боксеров, которых любил изображать Пикассо. Спина его поросла какими-то курчавыми волосами. Он ест. Перед ним банка консервов, бутылка водки, хлеб. На стене слева от него висят два костюма: хитон ангела с крыльями и нимбом и шкура черта с рогами и копытами. Без подписи. Мой сын уже вырос и давно просит ему тоже раздобыть эту же литографию. А я все обещаю. Я думаю, что это дело нехитрое - Басыров отомкнет замок в мастерской, намажет краску и повернет тяжелое колесо. И вылезет эта работа, а Басыров, хищно окинув ее глазом, мазнет по ней в паре мест желтой акварелью. И тут же подпишет авторский оттиск. Но теперь уже нет.