Питерский театральный форум, устроивший в этом году выездную сессию в Москве, завершился спектаклем "Отцы и дети" Городского театра Таллина, вызвавшим у зрителей приступ острой ностальгии. Адольф Шапиро, знаменитый главреж знаменитого Рижского ТЮЗа, едва ли не лучшего детского театра всего светского пространства, давно уже переехал в Москву. Но Прибалтика все еще манит его. Прибалтийский воздух все еще дурманит. Свои лучшие спектакли последних лет он сделал в эстонской столице. Один из них мы наконец увидели.
Шапиро привез из Эстонии то, за чем, вообще-то говоря, зарубежные критики и театралы обычно ездят в Россию, - хороший психологический театр. Вчуже кажется, что это все равно как ездить в Тулу с собственным самоваром. Но это вчуже. Мы-то знаем, что "самовары" в России (в отличие от экспортных театральных матрешек) давно уже раритет, что традиция, на верность которой присягает каждый второй худрук, на самом деле поросла таким мхом, что за ним и не разглядеть ее животворных принципов. И вот эстонцы показали нам спектакль, где она явлена во всей своей первозданной красе.
В городском театре Таллина "Отцов и детей" играют в полуподвальном помещении, весьма депрессивном, очень небольшом, так что от актеров до зрителей рукой подать. На гастролях в Москве играли в светлом, высоком, радостном и весьма просторном помещении "Школы драматического искусства" Анатолия Васильева. И вряд ли впечатление от этой очень тонкой и грустной постановки было адекватным. Но то, что артисты с непроизносимыми, словно спотыкающимися о каждую гласную фамилиями почувствовали нашу сценическую традицию лучше, чем мы сами, - это мы поняли и это оценили. По большому счету воскрешение традиции на чужой, пусть и не очень далекой от нас, почве и есть основной сюжет эстонских "Отцов и детей". Все прочие сюжеты, включая главный, вечный сюжет тургеневской книги, перед ним отступают.
Конфликт ниспровергателя Базарова и его главного антагониста "охранителя" Павла Кирсанова с легкостью помещается чуть ли не в любую эпоху. Между тем описаны в нем совершенно конкретное явление и совершенно конкретный человеческий тип - ниспровергателей всегда и везде было много, нигилистов с их естествоиспытательским пафосом нет и никогда уже, видимо, не будет. Книга наделала шуму больше, чем едва ли не все произведения русской литературы, вместе взятые. Так воздействуют на общество громкие публицистические статьи, которые, как правило, забывают тем быстрее, чем громче о них спорят. Но "Отцы и дети" при всей их тенденциозности и публицистичности оказались еще и очень хорошей литературой. Они пережили и споры, и нигилистов, и самого Тургенева. Из всех возможных модификаций заявленного в них конфликта мне на ум как-то сразу приходит "Семейный портрет в интерьере" Лукино Висконти. Главный герой (Берт Ланкастер), представитель дворянской культуры, умирающей и сдающей свои позиции под натиском молодых и витальных варваров, оказывается тем нее менее одним из варваров (восхитительно красивый Хельмут Бергер) совершенно очарован. Он одновременно боится его и ему покоряется. И нет сомнений, что сходные чувства испытывал по отношению к контркультурным левакам сам Лукино Висконти, аристократ по происхождению и по духу. Характерно, что события разворачиваются в фильме ровно спустя столетие после событий романа (и у Тургенева, и у Висконти действуют брутальные и неугомонные "шестидесятники").
То, как именно будет разрешен конфликт "Отцов и детей" теперь, на чью сторону станет режиссер, какой нынешний социальный тип он разглядит в главном герое, и должно, по сути, составить театральную интерпретацию этого романа. Ничего похожего в спектакле Шапиро нет. Никакого осовременивания - нарочитого или тонкого, топорного или изящного. Никаких параллелей. Никакой попытки обозначить свои симпатии, намекнуть на антипатию, вынести вердикт. И это не возвышенный объективизм самого Тургенева, в глубине души, конечно же, презиравшего базаровых, но в силу своего непобедимого таланта написавшего не карикатуру на неприятный ему человеческий тип, а живого, ранимого и страдающего человека. Объективизм Шапиро совсем иного рода. Он не только не хочет становиться на чью-либо сторону в конфликте. Ему, по большому счету, не важен и сам этот конфликт. Он вообще ставит спектакль о другом.
Вот есть Базаров - идеалист, максималист (Марко Матвере похож чуть-чуть на попа-расстригу), готовый проповедовать свои принципы и за чашкой чая, и в дружеской беседе, и на балу во время всеобщего флирта, а есть жизнь, сложная, многоцветная, ни в какие принципы не укладывающаяся. И для Шапиро интересным оказывается не столкновение позитивизма и романтизма, дворян и разночинцев, цивилизации и культуры, а столкновение жизненных принципов с самой неумолимой жизнью. Павел Кирсанов из спектакля - не антагонист Базарова (в их противостоянии нет никаких специальных театральных акцентов), он такая же часть этой жизни, как Одинцова (Эпп Ээспяэв), друг Аркадий (Индрек Саммул), старики родители. В спектакле Шапиро роль Павла Кирсанова и отца героя играет один и тот же превосходный тонкий, исполненный удивительного внутреннего благородства артист - Аарне Юкскюла. Идеологический противник и самый близкий человек слились в одно неразрывное целое. И эту прихотливую логику жизни не препарируешь, как лягушку на столе.
Герои эстонского спектакля удивительным образом и конкретны (уже хотя бы потому, что очень конкретно и убедительно сыграны), и в то же время абстрактны (никаких ни социальных, ни временных привязок тут не сыскать). Действие разворачивается в отстраненно-белом и в то же время очень мягком антураже (все сценическое пространство заслано огромным ворсистым пледом). Минимум мебели. Совершенно изумительный свет, поставленный волшебником этого дела Глебом Фильштинским. Он меняется вместе с настроением спектакля и настроением самих героев.
В финале уже после того, как Базаров умрет (от царапины умрет, даровать ему героическую смерть Тургенев не захотел), прочие персонажи выйдут на сцену, на секунду замрут и вдруг закружатся в каком-то танце. Вихрь жизни уносит их все дальше и дальше. И нет им уже никакого дела до бедного максималиста, из которого теперь "растет лопух". Только два старых человека медленно и тихо, вступая в явный диссонанс с шумной круговертью, выйдут на сцену и замрут у одного из столбов, как-то сразу на наших глазах превратившегося в надгробие. У Тургенева эта последняя сцена написана великолепно. Скорбно и торжественно. С сочувствием к Базарову и с надеждой, что он в своем позитивистском раже все же неправ. Ведь цветы на его могиле говорят нам не только "о великом спокойствии "равнодушной" природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной...". У Шапиро этому полному надежды голосу автора противопоставлен горестный контрапункт: жизнь и смерть равнодушны к каждому из нас. К нашим принципам - и подавно.