Шепоты и крики

Вечерний звонок Альберту ФИЛОЗОВУ Когда мы играли "Серсо" - Вы актер не сильной эмоции, но изысканной рациональности и сдержанности. Пожалуй, с нотой сатиричности и чудаковатости... Правильно я описываю ваш профессиональный психологический багаж, Альберт Леонидович? - Я же со стороны себя не вижу. Что касается сильных эмоций, то мне просто не предлагали ролей, в которых я мог бы их проявить. Только один раз в фильме Юткевича "Ленин в Париже" я играл роль на истерике и крике. - А из чего вообще складывается психологический багаж актера: из темперамента, из опыта, из школы, из того, что удается увидеть и вытянуть из вас режиссеру? - Да, из всего этого. Но еще имеет значение случай. Не знаю, что бы было со мною, не попади мы, группа молодых актеров, в руки режиссера Анатолия Васильева. Я стал бы другим актером, не попадись на моем пути великая Мария Осиповна Кнебель. Получив от нее поздравительную открытку по поводу какой-то награды, я в ответ попросил у нее права называться ее учеником. Она ответила "да", и это было самое лестное признание в моей жизни. У нее уже было мало сил, чтобы работать с нами, но достаточно, чтобы любить нас. Мы чувствовали эту любовь, она влияла на нас. Мне она расковала фантазию, дала актерскую свободу, я стал плыть по роли, а не планировать ее. - Что вам больше всего недостает в театре? - Того же, чего всегда не доставало. Помните "Соло для часов с боем", в постановке А. Васильева со старыми мхатовцами - эталон русского психологического театра. Этот театр почти столетие шел вверх-вверх, и вдруг - стал не нужен. Михаил Чехов, уезжая из России, писал Луначарскому: этой публике я не нужен. Русский психологический театр сегодня тоже не нужен публике, воспитанной на американских фильмах. Они хотят другой энергетики, ускоренного монтажа действия. - А когда Станиславский начинал Московский художественный театр, он был нужен "этой публике"? - Я думаю, да. Вся русская культура была обращена тогда к поэзии, к живописи, к психоанализу, все ждали "нового слова" именно с этой стороны и получили его. Поймите меня правильно: для меня происходящее не плохо и не хорошо, я не ищу виноватых. Вон в Америке в XIX веке почти вовсе не было культуры, она ее импортировала. Но уже в XX веке появились замечательные художники, великие музыканты, ну а Фолкнер разве сравним с Марком Твеном. Может, и у нас через столетие возродится культура, ну а пока Евтушенко переживает перед юбилейным концертом по поводу того, наполнится ли у него зал. Не знаете, не было пустых мест? - Я в тот раз была на вечере Юнны Мориц. Скажите, а правда, что сцена на вас действует, как психотерапия, что вам там хорошо, почти как в церкви? - У меня очень много забот, в том числе семейных, а сцена - единственное место, где я могу от них спрятаться. В общем да, театр - это психотерапия. Что же касается сравнения с церковью, к сожалению, это не так. Хотя в идеале театр, конечно, должен воздействовать на человека подобным образом. За сыгранные роли не должно быть стыдно. Я вроде бы не играл чернухи. Но не знаю, может быть, недостаточно наполненно играл. Во всяком случае, когда мы играли "Серсо", понимали: делаем что-то близкое к тому, что делает с человеком церковь. А что вы думаете об этом?