Михаил ШВЫДКОЙ, министр культуры: "Выигрывает тот, кто не боится думать"

Приемная министра культуры. Смеркается. Сотрудники с документами ждут приема. Из кабинета выходит Швыдкой, провожающий посетителя. Швыдкой (в сторону, безразлично): "В 2003 году меня, слава богу, здесь уже не будет". Сотрудники на реплику не реагируют - за последние пять лет они пережили трех министров, а об отставке Швыдкого газеты сообщали уже три раза. Вскоре подходит моя очередь. Пролог - Михаил Ефимович, вы даете очень много интервью, но сегодня наша задача - говорить не о культуре, а о жизни, о вас, как о человеке. Чтобы такое интервью читалось, в нем необходим конфликт, драматизм. Я беру роль нахальной журналистки, вы - вежливого министра. Кротко отвечаете на все неприятные вопросы. И, умоляю, без монологов. - Да, я готов. Сцена 1. Давным-давно - Во времена нашей с вами юности... - Вы, Ольга Игоревна, юны по-прежнему. - Спасибо. Тридцать лет назад бытовало выражение "окончил консерваторию по классу комитета комсомола". Вы тогда поступили на театроведческое отделение ГИТИСа, там учились только дети ответственных работников, народных артистов, ну еще пара гениев. Вы поступали по блату? - Вообще-то я собирался в МГУ на физфак или на мехмат. Я хорошо решал задачки. Но еще я ходил во Дворец пионеров на Ленинских горах, в клуб любителей кино, до этого - в замечательную киностудию на Палихе и в театральный кружок соседней школы. А потом, играя в баскетбол, сильно повредил голову и решил сначала попробовать пойти в ГИТИС, там экзамены начинались раньше, а потом - на мехмат. Туда-то, думал, уж точно поступлю. В ГИТИС я поступал, естественно, по блату, мой дядя был известным театроведом. А нашим соседом по коммунальной квартире был Виктор Григорьевич Клюев, замечательный специалист по немецкому театру и Брехту, друг нашей семьи. В театр я тогда особенно не ходил, книг, которые должны читать интеллигентные дети, не читал. Но у меня была железная задница, и за полгода до экзаменов я сел и прочел все что надо. Это было хаотичное чтение, и падало оно на почву, не сильно унавоженную интеллектом, но прочитанное я запоминал наизусть и честно на отлично сдал экзамены. И пока учился, получил только одну четверку, да и то за хамство. Ну а потом уже был и комитет комсомола. - А когда у вас самого появилась возможность помогать с поступлением, вы занимались протежированием? - А что в этом плохого, если дети хорошие? Опыт показывает, если дети следуют родителям, то это хорошо. Я, правда, этого не сделал, папа, всю жизнь служивший в армии, вообще долго не мог понять, чем же я занимаюсь. Только после 76-го года, когда на телевидении пошла моя программа "Театральная афиша", он с моими странными занятиями примирился. А до этого говорил, что мне не хватает только на актрисе жениться. Что я конечно же и сделал. - А ваши дети? - У них не сразу все сложилось. Младший закончил МГИМО, юридический факультет. Поступил достаточно честно. Но работает он в компании по производству телерекламы. А старший долго искал свой путь, поступил во ВГИК на актерский, бросил, хотя успел сняться у Данелии в фильме "Орел и решка". Без моего и маминого - она снималась у Данелии в "Мимино" - участия. В результате окончил экономический факультет ГИТИСа. Теперь мечется между бизнесом и желанием поступить на Высшие режиссерские курсы. Я к этому отношусь нормально, хотя сам в его возрасте, в 29 лет, уже был ответственным секретарем журнала "Театр". (Рассказывая, Швыдкой с благодарностью называл по имени и отчеству множество людей: друзей по школе, студии, педагогов, театральных критиков - но места для этого списка нет.) Сцена 2. В "Театре" - Но у вас была по тем временам блистательная карьера. - Это произошло только благодаря Афанасию Дмитриевичу Салынскому, он тогда был главным редактором. Мое назначение - для него мужественный и серьезный шаг. Назначить в те годы на такую должность беспартийного человека нетитульной национальности было сложно. - Вам в жизни мешала ваша национальность? - Нет. Думаю, наоборот. - То есть? - Надо было тратить больше усилий. - Чтобы быть безукоризненным? - Чтобы быть как все. Но меня эта тема не интересует. Наверное, были какие-то ограничения, ну не сделали в какой-то момент замглавного. Но мы же тождественны самим себе, а не должности. - А почему Салынский выбрал вас? - Это было трудное время, 73-й год. Целое поколение достойных людей ушло из журнала по серьезным причинам. Пришли новые, молодые. Мы вступили на путь, который казался нам тогда единственно возможным. Если у критиков-шестидесятников были социальные критерии, то мы выдвинули эстетические. Считали, если спектакль социально правильный, а эстетически недостаточно хороший, то это плохо влияет на театральную ситуацию. Позиция эстетической критики была, конечно, плодотворной, очистительной, но для нас такая асоциальность была опасна. Когда я позволил себе покритиковать спектакль по айтматовскому "Буранному полустанку" с точки зрения художественной, то тут же один замминистра превратил это в политическое обвинение. - Но эта позиция давала дивиденды: читателей, репутацию, уважение интеллигенции. Угождение министрам считалось бесславным занятием. - Но конфликт между социальным и эстетическим сопровождал нас долгие годы. Брежневское время было очень интересным, оно помогало развиваться эстетизму. Но мы, конечно, всякое писали. И передовые статьи к съезду партии тоже. В знании "Партийной организации и партийной литературы" мы доходили до ошеломительного совершенства. Ленин писал, что партийная литература оплодотворяет последние достижения революционной мысли. Вот от этого мы начинали танцевать и утверждали, что вождь-прагматик писал, что настоящая партийная литература не исполняет решения партии, а подсказывает их партийным бюрократам, ведет их неведомыми путями в будущее. Большой успех был, интеллигентское сообщество гордилось - мы указываем партии, а не она нам. Отсюда и последующие иллюзии творческой интеллигенции - мы сделали перестройку, мы предсказали все на свете, и теперь мы не нужны. Сцена 3. На дне - Вообще, я всегда работал много - я рано женился, потом родились дети. Писал в журналы, в газеты, делал передачи на радио. Рука была набита - иногда писал статью в газету за 40 минут. Представляете? - Представляю качество. - Но у нас было особое отношение к тексту. Мы к слову относились очень серьезно. Вот человек написал пять страниц, мы его приглашали к себе и начинали работать над текстом. Не идеологически, мы добивались качества стиля... - и глубины содержания. - Сейчас так к тексту не относятся. Почему для меня время работы в журнале "Театр" так дорого? Там было лучше, чем в жизни. И в самом театре, и в искусстве тогда было лучше и интересней, чем в жизни. А сейчас я страдаю, что мне не удается серьезно писать. - Я помню статьи в тогдашнем "Театре": размышления на нравственные темы, тонкие рефлексии, вечные вопросы. Каково с таким интеллектуальным багажом обсуждать, например, вину русской интеллигенции в "Культурной революции"? - Иногда я говорю своим домашним: ребята, я профессор, доктор искусствоведения, написал в жизни несколько неплохих текстов, а занимаюсь работой не то конферансье в эстрадном концерте... - это вы сказали... - ...не то проповедника приходской церкви. Но, может быть, программу смотрят потому, что чувствуют за мной груз других знаний. - Не чувствуют. - Свободин говорил когда-то и был прав, что не надо писать всего того, что знаешь, напиши немножко - остальное просветится. Если просвечивается - хорошо, если нет... Но вести такую программу человеку, который книжек не читал, невозможно. Я понимаю, что занимаюсь адаптацией для широкой аудитории. Телевидение вообще не слушают, его смотрят. Это визуальный жанр. Вот радио - интеллектуальный, а в телевизоре надо на что-то смотреть. - Поэтому впереди вы сажаете Машу Распутину, а за ней - народных артистов, ученых? - Мы балансируем. Пытаемся углубляться в тему на пол-лопатки глубже, чем другие ток-шоу, но не роем себе могилу. Зацепишь чуть глубже - никто смотреть не будет. Вопрос публики - очень трудный. Надо идти быстрее нее, но следить, чтобы она за тобой поспевала. А серьезно и глубоко с умными людьми я могу и дома поговорить. - А вам интересно обсуждать глубоко? - Я тоскую, конечно, по этому. Работа министра - это набор управленческих решений. Мы ведь попали в очень сложный период. Сидеть на этом месте и штаны протирать - к себе как к живому покойнику относиться. Но принимать сегодня сложные решения вне контекста общеэкономической ситуации невозможно. Я крайне не удовлетворен результатами своей деятельности как министра. Считаю, что за два года сделано мало, хотя бюджет увеличен почти в три раза... - Вы об этом на пресс-конференциях говорите... - Но я не доволен! Мне не удалось сломать стереотип восприятия культуры в обществе. И в сборнике Госкомстата есть "образование" и "здравоохранение", а дальше "отдых и развлечения", а культуры нет... - Пощадите! Мы теряем читателя... - ...это знак того, что большая беда происходит в обществе. И когда после спектакля МХАТа (!) мне говорят уважаемые и любимые мною люди, что хорошо отдохнули... То я внутренне вздрагиваю! - А вы думаете, что театр должен проповедовать? - Ну это, конечно, не проповедь... это миссия. Одна из проблем сегодняшнего театра в том, что люди театра перестали считать себя миссионерами. И это проблема всех деятелей культуры. Они часто винят власть, что оказались сегодня на вторых ролях. А винить надо себя, если кто-то напишет книжку, которую надо будет прочесть всем, то такой человек станет необходимым и президенту, и премьер-министру, а если не написана такая книжка и не создан такой спектакль, то все и будет на уровне "хорошо отдохнули". - Я вас не понимаю. Вы хорошо знаете театральных людей, изучили театр изнутри. Это ужасная среда, актеры вне сцены - себялюбцы, интриганы, невротики. Атмосфера в театре бывает чудовищной. Какое уж тут миссионерство... Монолог о театре - Я вам объясню (с воодушевлением) - эта среда другой быть не может. Чем лучше артист, тем более подвижна его психика. Текст может быть плохим, а писатель хорошим, а артист сам себе и палитра, и кисть, и художник. И когда ругают то, что он сделал, ему кажется, что ругают именно его. Порог болевой у актеров очень низкий. Да, это люди нервные, громко говорящие, обожающие внимание - вне театра они чувствуют себя дискомфортно. Но театр - не ужасный мир, это лучший мир на свете! Самый лучший! Там играют бескорыстно. Когда парламент сравнивают с театром, я вздрагиваю, когда жизнь сравнивают - то же. Везде действуют интересы материальные, грубые, брутальные, а в театре - первопричины иные. Комедианты -люди, в известном смысле проклятые Богом, в отличие от богоугодных писателей, художников, композиторов. Актеры продолжают делать то, что остальное человечество перестает делать в тринадцать лет, - они играют. Все дети играют, но потом потребность в игре исчезает. А актеры по-прежнему передразнивают жизнь. Это требует невероятной наивности. И когда мне рассказывают сейчас о театральных интригах, я начинаю хохотать. Счастье быть внутри этих незатейливых, трогательных интриг! Сцена 4. На вершине - Нашли бы вы такие сердечные слова для людей власти? - Нет, это другое. Де Голль, кажется, говорил: "Когда я достиг вершины власти, то понял, что меня обдувают ледяные ветры государственной необходимости". Президент любой страны - это герой античной трагедии. Это минус дружбы, минус общения, минус привязанности. Каждый их шаг определен государственными обязанностями. И любой президент по определению вызывает уважение и сострадание. - Спустимся ниже. Еженедельно вы ходите на заседания правительства. Вы приятельствуете с другими министрами? - Я же для правительства маргинальная фигура. Министр культуры - всегда крайний, и он немножко клоун. Ну, билеты в театр... - Просят? - Я сам ежемесячно рассылаю всем своим коллегам по правительству рапортички с перечислением, куда, по моему мнению, стоит пойти. - Ходят? - Ходят. Главный любитель музыки, меломан, знаток оперы - это Баглай. Да все ходят: и Гордеев, и Кудрин, и Клебанов, и премьер. Про Валентину Ивановну Матвиенко я и не говорю, ей положено. Большой знаток музыкальной культуры 70-80-х годов Сергей Борисович Иванов. И Игорь Сергеевич Иванов тоже ходит. В правительстве собрались очень культурные люди. Другое дело, нам некогда. Даже мне некогда серьезно ходить в театр. Обычно я допоздна сижу за документами. Вот видите (указывает на аккуратную стопочку документов), сколько бумажного дерьма скопилось. - Михаил Ефимович, у нас в газете следят за лексикой. - Извините. Приходится много работать. Сейчас надо адаптировать культуру к современным условиям жизни. Как сделать правильно, я не знаю. У нас не так хорошо в культуре, как кажется. Мы на сороковом месте по количеству театров на душу населения... - Простите, я вас прерву... (Швыдкой еще час говорит, какими должны быть реформы в культурной сфере, остановить его невозможно.) - А что отнимает у вас и что дает вам должность министра? - Она отнимает возможность непосредственного высказывания. Это мучительнее всего. Если человек занимается художественным творчеством, журналистикой, кстати, тоже, он должен абсолютно бесстрашно мыслить. Я учу своих студентов: выигрывает тот, кто не боится думать и не боится говорить. А госчиновник в высказываниях ограничен, и это влияет на качество его сознания. - Должность министра вредит интеллекту? - Тут все связано. Нельзя быть свободным в размышлениях о подсознательном в ХХ веке и несвободным в высказываниях о текущем моменте. Второй недостаток работы министра - это зависимость от общей ситуации. Министр культуры зависит от ситуации в армии, от котировок на нефтяной бирже, от производительности труда в сельском хозяйстве. Экономить начинают с культуры. Это происходит от недопонимания. Никакая экономическая реформа невозможна без модернизации сознания, души, наполнения не только духовными, но и душевными качествами... - Извините, но вы много раз уже об этом говорили. - ...без нравственного, эмоционального отношения к жизни. Просто интеллектуалы, прагматики, которые не понимают человеческих последствий реформ, обречены. Нужно сострадать. Формировать новую волю к жизни, новое миропонимание... - Мы углубились больше чем на пол-лопатки. Мы роем могилу нашему интервью... - ...вот это можно сделать только с помощью культуры. Мы должны воспитывать у людей творческое отношение к жизни, без этого дипломатов не будет, инженеров не будет... - Разве сам человек не обязан решать, быть ему послушным или самостоятельным, умным или тупым, злым или сердечным, честным или подлым? - Без креативных людей общество не может развиваться. И если государство этим не озаботится, то оно рухнет. Об этом еще Фрейд писал и многие социологи. - Но также много писали, что творческий человек - враг власти... - ...и воли большинства. Это краеугольная проблема ХХ века... (Швыдкой еще час страстно говорит, как эта проблема ставилась в пьесах Ибсена и в романе Роберта Музиля "Человек без свойств".) Сцена 5. Наедине с собой - ...Мы говорим друг другу, что жизнь - сумма компромиссов, надо думать об удобстве тела и комфорте головы и кончать с героизмом. Не волнуйтесь! Я сейчас закончу! Но наступает момент, когда Антигона и доктор Штокман становятся на вес золота, когда героический жест необходим. Мы живем в обществе, где, выражаясь языком футбольных комментаторов, порядок бьет класс. И это тревожно. - Честно скажу, от человека, сделавшего карьеру, как говорят, путем компромиссов, странно слышать слова о героизме. - Я достаточно часто думаю, как прожил жизнь. И не очень верю оценкам со стороны - мало существует людей, проживших жизнь без компромиссов. Я за многое себя осуждаю. Моя поведенческая легкость обманчива, просто мне кажется дурным тоном нагружать людей своими внутренними конфликтами и рефлексиями. Но я заставлял себя вырабатывать бесстрашие мысли. - Не лукавить с самим собой? - Попцов однажды сказал про меня, что моя речь смелее, чем я сам. Это так. Могу бояться, но когда начинаю говорить, то меня ведет мысль, внутренне я страшусь, но говорю... Понимаете? - С каждым случается. - А опыт министра - это новая ответственность. Колоссальное самовоспитание. Материально же Министерство культуры мне ничего не дает. Эпилог (Поздний вечер. Министр культуры и корреспондент "Известий" стоят у открытой двери министерской машины. Швыдкой опаздывает на финал концерта в консерватории, но не торопится.) - Мы мало поговорили. Можно сказать, не поговорили вообще. - И так все не влезет. Получилось много философии и мало жизни. - Я расскажу еще. 53 года и 9 месяцев назад я родился в киргизском поселке Кант (в переводе - "сахар", там был сахарный завод), мать туда попала по распределению, работала хирургом. Через 6 месяцев семья вернулась в Москву. А я ведь физиологический москвич, очень ее люблю и хорошо знаю. Так вот, я недавно приехал в Кант и понял - это моя родина, я - сельский человек. И потом долго, взволнованно и глупо говорил об этом Акаеву. - Но это лирика. А у нас мало острого. - А вы спросите. - О чем? - Ну (с вызовом), с кем я сплю! - Вы любите жену и спите на премьерах, это все знают. - На что я живу? - Еще лучше - берете ли вы взятки? - Но я их не беру! - Представьте, мы так и напишем: я не беру взяток. - Да, глупо выйдет. Может, тогда о ХХ веке поговорим? О пятидесятилетних? Вот шестидесятники - это было поколение, а мы... - ...мы попали между поколений... - Но вы-то, Ольга Игоревна, гораздо моложе. Блиц - Помните, как была одета ваша жена при первой встрече? - Конечно, ей было 16 лет, она работала в Театральной библиотеке, потом мы 11 лет не общались. Потом поженились. - Что вам неизменно приносит удовольствие? - Люблю потрепаться с друзьями. - А чаще всего огорчает? - Я сам конечно. Ну, еще любой хаос - неубранность в доме. - От чего вы можете заплакать? - От фразы на сцене, от музыкального аккорда. Я слезлив, хотя не так, как Максим Горький. - Вы обедаете на работе? - Я стараюсь есть раз в день, на ночь. После еды очень в сон клонит. - Чью внешность вы бы выбрали, если бы имели возможность? - Свою конечно. - В какую актрису вы были влюблены? - Во многих, я же театральный критик. Но женился на одной. - Да нет, я о детском идеале. - В Симону Синьоре, мне она казалась идеалом женщины. - Ваша слабость? - (Пауза.) Я легко увлекаюсь. Биография Михаил Ефимович Швыдкой родился 5 сентября 1948 года в Киргизии. В 1971 году окончил ГИТИС, имеет звание профессора истории зарубежного театра. С 1973 по 1990 год работал в журнале "Театр", а с 1975 года - обозревателем Всероссийского радио и телевидения по вопросам театра. С 1993 по 1997 год - заместитель министра культуры РФ. С 1997 по 1998 год - главный редактор телеканала "Культура", с мая 1998 г. по январь 2000 г. - председатель ВГТРК. С февраля 2000 г. - министр культуры РФ. Женат, имеет двух сыновей. Пресс прессы "Никогда не отличался он ни смелостью своих статей, ни мужеством борца, ни даже наглостью хищника, подобно какому-нибудь Чубайсу. А вот угождать Михаил Швыдкой с детства любил и умел. В советское время доугождался до высокого поста в журнале "Театр", до высоких научных степеней в сервильном нашем театроведении. Никогда не шел на риск или скандал, никогда не перечил партийному и театральному руководству. Был удобен всем. И всегда знал, откуда ветер дует". Zavtra.ru 16 января 2001 года. "В то время он уже был едва ли не единственным политиком-говоруном из гайдаровско-собчаковской плеяды, оставшимся при власти. Эти люди умели красиво рассказывать, как и что надо делать, но как-то не были приспособлены к практической деятельности. Почему же Швыдкой уцелел? Ему просто повезло: он работает в сфере, где и не надо ничего делать. Его работа всегда заключалась в том, чтобы говорить. Готовый Михаил Ефимович вообще умеет нравиться людям. Об этом в один голос говорили все наши источники. Он неизменно подчеркивает, насколько его собеседник важный, талантливый человек. Всегда к месту скажет: "Меня очень интересует ваше мнение, поскольку я в этом вопросе не компетентен". Он с первого раза запоминает имя-отчество собеседника и, встречаясь с ним второй раз, правильно его называет. Излюбленным способом завоевывать друзей Михаил Ефимович сделал застолье. Говорят, он замечательный тамада. Умело поддерживает тонус застолья: шутит, подливает, делает комплименты дамам. Но главная причина устойчивости Швыдкого во власти - это его полная лояльность". "Профиль", 22 марта 1999 года. А что вы думаете об этом?