Художник как герой и пространство усадьбы XVIII века — как продолжение картин. В Музее архитектуры им. Щусева открылась выставка «Студии. Ожидание» Виталия Пушницкого — одного из самых известных и востребованных отечественных живописцев. Вся анфилада второго этажа исторического здания на Воздвиженке отдана под единственную серию работ Пушницкого, которую он создавал более десяти лет. И такой размах соразмерен масштабу — физическому и философскому — самого искусства: многометровые полотна отправляют зрителя в путешествие от поэтических городских руин к метафизическому необитаемому острову. «Известия» отправились в вояж в числе первых.
Архитектура творчества
Петербургский художник Виталий Пушницкий получил классической образование (окончил Репинский институт) и начал творческий путь еще в начале 1990-х. Но широкую известность получил в 2000-е: тогда его проекты проходили и за рубежом (в США, Франции, Индии и др.), и в России, причем в знаковых институциях. Достаточно назвать персональные выставки в Русском музее (2002) и Эрмитаже (2006). Последняя на данный момент ретроспектива состоялась в Московском музее современного искусства в 2012 году. И хотя с тех пор репутация Пушницкого как одного из самых ярких представителей поколения только укрепилась, а востребованность у коллекционеров возросла (его крупноформатные работы продаются на аукционах за миллионы), сольных «высказываний» в крупных государственных музеях не было.
Правда, представляющие его галереи pop/off/art и Marina Gisich Gallery регулярно показывали новые циклы Пушницкого — например, проект «Остров» на «Винзаводе» (к нему же была издана книга художника «Пятница», о которой «Известия» писали), большого обобщения, подведения итогов работы за годы, прошедшие с 2012 года, явно не хватало. Теперь это упущение исправлено, причем лучшим образом.
Во-первых, выбрано знаковое место: историческая усадьба Талызиных в двух шагах от Кремля, ныне — Музей архитектуры. И, во-вторых, это не просто «творческий отчет», где всего понемногу, а цельная, концептуальная история, изящно срифмованная с самим пространством.
Все представленные здесь вещи (из трех десятков российских музейных и частных коллекций, в том числе упомянутых галерей, выступивших организаторами) входят в макроцикл Studio. Речь в нем идет, собственно, о студиях, то есть местах труда живописцев. Отсюда — постоянный мотив: мольберт. Однако сам процесс рисования нам не показывают. Вместо действия — бесконечное ожидание. Пауза. Вдобавок, предметы из мастерской художника оказываются в самых разных, подчас фантасмагорических контекстах.
Меланхолия руин
Вот казенное помещение типа школьного класса или кабинета налоговой. Но книги сложены в хаотические стопки, бумаги свалены в кучу, стены увиты плющом, а пол превращен в зеленый пруд. Как здесь оказался станок для работы маслом? Идем дальше. Теперь рабочие инструменты творца оказываются у деревенского дома — то ли недостроенного, то ли, напротив, полуразрушенного. Перед заколоченными окнами спиной к нам стоит человек. Сам художник? В следующих залах нам предстоит увидеть множество загадочных заброшенных интерьеров, будь то аристократические дома, залы с многометровыми потолками или обычные квартиры.
Мир после Апокалипсиса у Пушницкого, конечно, опоэтизирован. И во многих ранних работах цикла (2010-х годов) он близок к другому мастеру своего поколения Валерию Кошлякову. Тот тоже любит писать какие-нибудь древнеримские руины, деформируя изображение потеками, будто сам холст постоял под прохудившейся крышей старинного здания и пострадал от дождя.
Однако, проводя параллель с Кошляковым, стоит говорить скорее не о влиянии, а об их общих корнях. В данном случае это Юбер Робер, да и вообще живопись рубежа XVIII–XIX веков, когда стало так модно изображать древние развалины, совмещая любование классической архитектурой, пейзажную идиллию и романтическую меланхолию. Одна из самых эффектных вещей в экспозиции Пушницкого и вовсе выглядит оммажем той эпохи: на полотно с изображением античных колонн проецируется видео — голубое небо, по которому проходит солнце. И мы вспоминаем про появившуюся два с лишним века назад, как раз в эпоху раннего романтизма, традицию транспарентной живописи: за холсты ставились источники искусственного света, обычно имитировавшие луну, и изображение обретало мистическую загадочность.
Холст, масло
Выставка Пушницкого — этот воображаемый травелог художника — при всей его стилевой монолитности можно рассматривать и как путешествие по эпохам, по истории искусства. От античности и романтизма до Герхарда Рихтера с размытыми полуабстракциями и Дэвида Хокни с его мультяшными бассейнами небесной голубизны. Заодно вспоминаются Фрэнсис Бэкон, Юрий Купер, Андро Векуа и даже Дэмиен Херст: на одну из картин Пушницкий вместо лица персонажа поместил настоящую природную губку. Но был ли эксцентричный ход подсказан нашумевшим херстовским проектом в Венеции (Treasures from the Wreck of the Unbelievable), где множество мраморных и малахитовых скульптур, якобы извлеченных со дна морского, обросли кораллами, — не столь важно. Ведь в отличие от британского провокатора, виртуозно эпатирующего публику уже несколько десятилетий, Пушницкий действительно хороший живописец. И искусство его в хорошем смысле академично: почти все экспонаты — самые традиционные по технике. Холст, масло.
Возможно, поэтому работы столь органично смотрятся в пространстве усадьбы XVIII века. Тем более куратор Ксения Малич смогла обнаружить неожиданные рифмы между интерьером и живописью. Так, тондо Пушницкого (картины в форме круга) перекликаются с круглыми же историческими барельефами под потолками; естественные тени от массивных люстр вступают в диалог с убранством, изображенным на холстах; а настоящие трещины на стенах кажутся продолжением нарисованных ветвей деревьев. В какой-то момент кажется, что сама анфилада музея сошла с полотен Пушницкого — или, напротив, живопись является ее неотъемлемой частью.
И потому-то столь сильное впечатление производит финал путешествия, многометровые полотна, складывающиеся в сознании зрителя в единую панораму. От образов, связанных с интерьерами и архитектурой, мы уходим. И попадаем в тропический лес, на необитаемый остров, где каким-то чудом оказались и книги, и сам живописец. Но все эти пейзажи — ненастоящие, будто сгенерированные сломанной нейросетью. А герой, подобно человечку из компьютерных игр, застрял в 3D-текстурах. За ним — неестественный кислотно-розовый закат (он же рассвет). У ног — горшки с цветами: не поймешь, искусственными или нет. Наверное, так должен выглядеть лимб для душ интернет-эпохи. Ну а если эти души — творцов-художников, пусть рядом будет мольберт...