Дмитрий Пригов: "Искреннее высказывание ушло в поп-зону"

Наталья Кочеткова. известия: Каково чувствовать себя теоретиком и одним из отцов-основателей целого течения? Дмитрий Пригов: Ну, это проблема внешнего обзывания. Я просто представитель некоего круга людей, которые в определенное время достаточно часто и регулярно собирались, обсуждали, вырабатывали систему поведения, оценок, языка, стратегии и соответственно сотворяли свои произведения. Сначала было человек 10. Потом объявились и другие. Концептуализм, во всяком случае в его московском изводе, очень сложно описать в унифицированных приемах и терминах. Он, повторяю, скорее не направление, а круг людей. Я не думаю, что чем-то выделяюсь среди них. известия: Если это круг людей, то получается, что концептуализм должен закончиться с его носителями? Пригов: Ныне концептуализм не рекрутирует новых представителей, но он очень сильно повлиял на все остальное искусство. Почти невозможно у нас найти серьезных художников contemporary art, которые хотя бы отдаленно не испытали на себе влияние концептуализма. В специфической советской ситуации, где все было законсервировано и длилось почти бесконечно, концептуализм породил три своих поколения. Старшее - Кабаков, Булатов, я, Рубинштейн, Монастырский; среднее - Сорокин, Альберт, Захаров, Скерсис, группа "Гнездо" и третье - Медгерменевтика - Павел Пепперштейн, Сергей Ануфриев, Юрий Лидерман. А в литературе это в основном четыре имени - Сорокин, Рубинштейн, Некрасов и я. "Было бы большой претензией полагать, что ты вечно актуален" известия: Вы сейчас говорили о концептуализме в прошедшем времени. Получается, что течение, возникшее в условиях андеграунда, сейчас существовать не может? Пригов: (Улыбается.) Течение переживает зарождение, период цветения "акме" и потом уже внедренность в культуру, становясь культурным истеблишментом (конечно, если получится). Концептуализм в своей чистоте и авангардном напоре - конечно, явление 70-х. Было бы большой претензией полагать, что ты вечно актуален. Другое дело, что все авторы-основатели продолжают существовать в пределах своих мифов - у них свои биографии, своя творческая судьба. Они до сих пор живут и будут жить оригинальными художниками. Когда, к примеру, актуальность импрессионизма давно миновала, Ренуар по-прежнему рисовал свои картины, и мало кого интересовало, импрессионист он или нет, - он был Ренуар. известия: Вы как-то признались, что ваша давняя мечта - быть придворным поэтом. Что вы имели в виду? Пригов: (Смеется.) Мне всегда казалось, что герои, которых я воспеваю, - Милицанер, например, - это герои высоких государственных мифов. Именно этим и занимается государство. Просто оно привыкло к несколько иному стилистическому оформлению подобных идей. известия: На 25-летии премии Андрея Белого вы сказали, что новации в тексте быть не может: новация может касаться только жанра и контекста. В эту схему укладывается имитация научно-фантастического романа в "Ренате и Драконе"? Пригов: Да, вполне укладывается в мою стратегию. В нем представлены разные типы утопий. Я исследую не их истинность, но способы их порождения. Там есть русская утопия, связанная с мучительством и самомучительством, другая - по поводу древнеарийского происхождения россов, третья связана с инопланетной жизнью в голливудском стиле. Проигрываются и исторические утопии. Это, скорее, роман явления различных типов описания утопий, но не откровенно манифестационным, а неким, что ли, мерцательным способом. Если кто-то верит во все подобное - замечательно! Кто сомневается - утвердится в понимании этого как некоей условности, конвенции. У меня было желание создать большую прозу. Во-первых, написанную не от собственного лица, и во-вторых, с наличием некоего авантюрного сюжета. известия: В романе много цитат. Вы считаете, что сейчас уже нельзя обойтись без игры на чужом смысловом поле? Пригов: Можно, но зачем? Цитатность - еще одно пространство наших переживаний. Когда появляется цитата, то сразу включаются огромные пласты чужих переживаний, уже исследованных территорий. Ты, как стрелочник, указываешь направление - поезд туда пошел, сюда пошел. Можно производить машины, а можно заниматься технологией их производства. Акунин пишет одно - я другое. То, что мы пишем, называется одним словом "литература". Но это же не значит, что мы одним делом занимаемся. известия: За персонажами книги чувствуются прототипы. Например, потрясающая женщина - редактор журнала - списана с реального человека? Пригов: Это помесь из встретившихся мне женщин - редакторов толстых журналов. В романе полно персонажей, и почти за каждым стоит прототип: за сестрами, к примеру, - реальные художницы. Одного могу даже раскрыть. Настоятель буддийского монастыря в Швейцарии, некий Воопоп, - это Евгений Попов. В свое время он вывел меня в качестве действующего лица в двух своих романах, и я решил, что когда-нибудь непременно отвечу ему тем же. известия: Вы сказали про роман, что это книга с вызовом - кому он брошен? Пригов: (Улыбается.) Сейчас циркулирует идея, что наступило время нового искреннего высказывания, установка на порождение новой искренней утопии. И роман является книгой разного рода утопий и способа их порождений. Искреннее высказывание не пропало, просто оно ушло из зоны серьезной литературы в зону поп. Именно по наличию его можно определить, чем занимается человек. Если у него присутствует пафосное высказывание, значит, он занимается поп-литературой. Важна культурная вменяемость - нужно понимать, чем ты занимаешься. Я лично занимаюсь не производством новых утопий, но пониманием механизма их порождения. И это, кстати, тоже материал для экзистенциальных и эстетических переживаний. Читайте также <A style="COLOR: blue" target="_blank" href="http://iz.ru/culture/article1394658">Н.Алексадров. Пригов в романе</A>