Пророчество папашино: почему русская литература изобилует разбойниками и убийцами
Новая книга преподавателя литературы Гаянэ Степанян не только рассказывает о нескольких громких уголовных делах и знаменитых мошенничествах из классической русской литературы XIX в., но и позволяет создать довольно полное представление о популярной в психологических кругах книге итальянца Луиджи Зойи «Отец. Исторический, психологический и культурный анализ», вышедшей в 2000 году. Именно этот бестселлер авторитетного юнгианского аналитика Степанян выбирает в качестве главного методологического инструмента в своем исследовании мотивов, толкающих литературных героев на криминальный путь. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».
Гаянэ Степанян
«Вы и убили-с... : Философия криминального сюжета в русской классической литературе»
Москва: Бослен, 2026. — 160 с.
Поначалу может показаться немного неожиданным, когда во введении Степанян от рассуждений о соотношении индивидуальной и социальной вины в криминальных литературных сюжетах вдруг переходит к библейскому понятию отца и его культурному значению: «Европейская (и русская) культура во многом происходит из библейского текста, одна из интерпретаций сюжета которого такая: «По сути, как Ветхий, так и Новый Завет — это бесконечный поиск Отца, который раз за разом находится, чтобы снова быть потерянным».
Это первая цитата из книги Зойи, которыми пестрит книга Степанян, рассматривающей русские криминальные сюжеты сквозь призму предложенного итальянским юнгианцем архетипа отца. Но если Зойя, опечаленный издавна начавшимся постепенным разрушением патриархата (в хорошем смысле последнего слова) и современным кризисом отцовства, изучает отцовский архетип в античных мифах — «Илиаде» и «Одиссее», — то цель Степанян — на материале Пушкина, Гоголя, Островского, Лескова, Достоевского и Толстого проследить, как утрата отцовского образа и авторитета делает возможным для литературных героев правонарушение, развязывает им руки: «...побудительным мотивом каждого преступления, с философской точки зрения, становится отсутствие — или утрата — Отца, то есть той воли, которая связывает героя произведения с сокровенными и глубинными смыслами тех озарений, которые передаются от поколения поколению в качестве наследия как нравственный закон».
При этом юридический закон Степанян тоже не забывает, начиная каждую главу с отношений того или иного писателя с правом, неизбежно влияющих на то, каким боком тот или иной литератор поворачивает криминальные сюжеты в своих сочинениях. Наиболее сложные отношения с юриспруденцией сложились у Л.Н. Толстого, успевшего поучиться на факультете правоведения лишь для того, чтобы инстинктивно почувствовать глубокую неправильность, порочность человеческой теории права, из которой вытекают существующие законы. Этому впоследствии Толстой посвятил «Воскресение», который сам считал самым удачным своим творением (хотя и простые читатели, и литературоведы тут бы горячо поспорили). Кроме того, развившийся в душе писателя правовой нигилизм и отрицание человеческих законов как одной из форм насилия превратили Толстого в первого русского правозащитника, много хлопотавшего по делам невинно осужденных или ставших жертвой обстоятельств.
Первый герой книги Степанян — А.С. Пушкин (из наследия которого использованы «Маленькие трагедии», «Дубровский» и «Пиковая дама») — имел, как пишет Степанян, вполне профессиональные представления о юридической системе, получив правовую подготовку еще в Лицее, где одним из его любимых преподавателей был крупный юрист А.П. Куницын, к тому же среди знакомых Пушкина было немало деятелей из юридической сферы, например, М.М. Сперанский. Пушкин стал первым из русских литераторов, кто придумал вставить в художественный текст («Дубровского») подлинную судебную выписку для пущей наглядности: «Всякому приятно будет увидать один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право». Снова призывая на помощь верного Зойю, Степанян проводит довольно оригинальную параллель между благородным разбойником Владимиром Дубровским и Ахиллом в «Илиаде» — оба они лишены правильного образа отца, находятся «в безотцовском или доотцовском состоянии», движимы не гражданским долгом, а гневом, отвага их «лишена ответственности, слепа и саморазрушительна», а нравственный авторитет подменяется авторитетом силы.
Если в «Дубровском» тема отцовства, можно сказать, бросается в глаза и удобно проиллюстрирована целыми двумя родственными парами — Дубровских и Троекуровых, — то при анализе некоторых других произведений приходится чуть больше постараться, чтобы расшифровать отцовские коннотации и вытащить их на поверхность. Но Степанян и не отрицает, что многие авторы использованных ею произведений сами, скорее всего, совершенно «не связывали вопросы беды и вины с темой отца — по крайней мере, сознательно». Но если не буквальный, биологический отец, то по крайней мере фигуральный, духовный, символический в любом порядочном литературном произведении всегда найдется, хотя бы и между строк.
У того же Толстого тема воссоединения заблудших героев с Отцом Небесным как носителем единственно верного нравственного закона является во всей библейской назидательности, и такой же духовный путь преодолевает, по мнению Степанян, Раскольников в «Преступлении и наказании», фраза из которого — «Вы и убили-с...» вынесена в название ее книги. Произносящего эту реплику следователя Порфирия Петровича исследовательница тоже записывает в «отцовские фигуры» в социальном и религиозном смысле, приводя неопровержимые аргументы: «Как следователь он буквально призван восстанавливать закон и защищать его. Имя следователя символично: Порфирий (от греческого «порфира» — царская мантия) отсылает к идее царской власти. Отчество Петрович — также значимо: оно отсылает к апостолу Петру, подчеркивая христианский аспект отцовства». Более того, своеобразной отцовской фигурой становится для Раскольникова, пребывающего в духовных поисках отца, и Мармеладов, о котором в какой-то момент герой заботится и хлопочет, как о родном отце.
Идею с Мармеладовым как отцовским субститутом для Раскольникова Степанян почерпнула из недавнего фантасмагорического романа Сергея Носова «Колокольчики Достоевского», а вот параллели между Раскольниковым и Макбетом встречались еще в конце позапрошлого века у французского литературоведа Эжена Мельхиора де Вогюэ. С Макбетом, как замечает Степанян, Раскольникова роднит одержимость властью, кроме того, в романе Достоевского, как и в шекспировской трагедии, столь же скрупулезно описано не только само преступление, но и его психологические последствия для преступника.
Цитаты из самых грозных шекспировских трагедий — не только «Макбета», но и «Бури», «Гамлета», «Короля Лира», «Ричарда III» — служат в книге Степанян эпиграфами к каждой главе. Однако самая прямая шекспировская аналогия прослеживается, разумеется, в анализе произведения, где она вынесена в название самим автором — повести Лескова «Леди Макбет Мценского уезда», главу о которой Степанян назвала «Первая русская антисказка». Антигерои этой антисказки «мертвы с самого начала», как считает литературовед, и не имеют шансов на нравственное возрождение: «В повести Лескова зло буквально царит, заполнив собой пустующее отцовское место, потому что образ Отца утрачен и самой героиней, и окружающим ее обществом».
Вместе с «Грозой» Островского (ставшей одним из источников вдохновения для Лескова«) «Леди Макбет Мценского уезда» составляет самую мрачную и беспросветную часть книги, где приведено достаточно примеров успешных, хоть и мучительных, поисков Отца и нравственного преображения оступившихся героев. Однако трагические примеры двух погибших Катерин — Измайловой и Кабановой — ни в коем случае не должны останавливать читателя на его личном пути «отцеискательства», скорее наоборот. Об этом говорит Гаянэ Степанян в финале, послав прощальный привет своему юнгианскому духовному «родителю» Луиджи Зойе с его концепцией отца как символа памяти, преемственности и ответственности за будущее: «Независимо от того, как житейски складывался личный опыт каждого, все мы можем и должны пытаться узнать отца внутри себя».
