Утро 28 февраля подтвердило: переговорный трек вокруг Ирана все чаще используется не как путь к развязке, а как удобная ширма перед силовым решением. Израиль объявил о нанесении превентивных ударов по территории Исламской Республики, а американская сторона в первые же часы задала этой операции масштаб, который уже не выглядит разовой акцией. Практически сразу последовали ответные действия Ирана в форме ракетных и беспилотных ударов по Израилю, а также перенос напряжения на зону Персидского залива, где находятся ключевые объекты американского присутствия и инфраструктура союзников. В сухом остатке мы имеем то, чего регион опасался больше всего, — прямую связку израильских ударов, американского участия и иранской ответной эскалации, которая неизбежно расширяет географию конфликта и сужает пространство для снижения напряженности.
Но само перечисление событий, даже самое точное, сегодня вторично. Главное в другом. Снова встает вопрос, действительно ли Вашингтон и власти Израиля стремились к устойчивому соглашению с Тегераном, или же соглашение изначально воспринималось ими как нежелательный результат, потому что оно означало бы стабилизацию Ирана, частичную легитимацию его роли и ослабление санкционно-силового рычага. Если операция, по данным источников, координируется заранее и запускается в момент, когда дипломатические контакты еще публично сохраняются, то это больше похоже не на вынужденный шаг последней минуты, а на сознательный выбор инструмента. В такой логике цель формулируется иначе. То есть не привести демократию и не создать условия для внутренней эволюции Ирана, а ослабить государство, ограничить его возможности, нарушить управляемость, навязать постоянный дефицит ресурсов. Демократическая риторика при этом играет роль политической упаковки, но практика подобных кампаний почти всегда бьет по институтам, инфраструктуре и социальной ткани, то есть по тому, без чего никакая реальная демократизация невозможна.
Именно поэтому происходящее опасно вдвойне. Первое измерение угрозы — военно-оперативное. Включение США в активную фазу делает конфликт системой взаимных обязательств и уязвимостей по всей дуге Персидского залива. Там, где американские базы, логистика и узлы управления становятся одновременно щитом и целью, любой эпизод немедленно приобретает качество регионального кризиса, потому что странам-хостам и соседям приходится реагировать, даже если они не хотят быть сторонами войны. Второе измерение угрозы — политическое и психологическое. Когда стороны переходят от сдерживания к прямым ударам, снижается порог применения силы и растет давление внутренних аудиторий, требующих продолжения и возмездия.
Есть и третье измерение, о котором обычно вспоминают, когда уже поздно. Это экономико-энергетическая уязвимость региона и мира. Персидский залив, Ормузский узел, маршруты поставок и страховые риски реагируют на войну быстрее, чем дипломатические миссии успевают собрать пресс-релизы. Даже ограниченная серия ударов может спровоцировать скачки цен, перебои логистики, рост стоимости фрахта и страхования, а затем и цепочку решений со стороны внешних игроков, которые будут вынуждены защищать собственные поставки, свои компании, свои гражданские суда. В такой ситуации конфликт начинает жить собственной жизнью, потому что к нему добавляются новые интересанты, рычаги давления и точки потенциального столкновения.
Сегодня регион приблизился к полномасштабной катастрофической войне не на один шаг, а сразу на несколько. Это не обязательно означает, что большая война неизбежна, но означает, что ее вероятность стала структурной, встроенной в сам механизм обмена ударами и ответами. Прогнозировать развитие событий действительно трудно, потому что дальнейшая траектория зависит от деталей, которые не контролируются публичной дипломатией: от масштаба потерь, от того, кто и как интерпретирует ущерб, от случайностей, наконец, от ошибок и неправильных сигналов. В таких кризисах судьбу определяет не только политическая воля, но и управляемость процессов, качество связи между военными и политиками, способность удерживать «красные линии» в условиях, когда каждая сторона уверена в своей правоте и считает уступку приглашением к следующему удару.
Оптимистичный сценарий предполагает короткую, ограниченную по времени кампанию. Это несколько дней интенсивных ударов, после чего стороны, продемонстрировав решимость, начнут искать паузу через посредников и вернутся к режиму временного затишья, подобному тому, что регион уже видел после краткосрочных вспышек прошлого года. Этот сценарий возможен, если удары будут относительно дозированы, удастся избежать массовых жертв и если каналам деэскалации дадут хотя бы минимальное политическое пространство. Но даже здесь важно понимать, что «затишье» не равно «решение». Это будет лишь пауза, в которой стороны пересоберут аргументы, пополнят запасы и уточнят уязвимости противника, а значит, следующий кризис станет еще более технологичным и еще менее сдерживаемым.
Но остальные сценарии менее оптимистичны. В одном из них отчетливо просматривается стратегия комплексного давления, когда ракетные удары дополняются длительными авианалетами, диверсиями, точечными рейдами спецназа, психологическими операциями и попытками спровоцировать внутренний разлом, вплоть до охоты за политической и военной верхушкой. Это путь не к сделке, а к разрушению вертикали управления. Он может привести к появлению зон фактической анархии и риску фрагментации Ирана. Это такой сценарий, который в реальности редко заканчивается демократией, но почти всегда долгой нестабильностью, радикализацией и взрывным ростом угроз для всего региона. Опасность здесь еще и в том, что разрушение государства не «локализуется» в границах карты. Оно расползается потоками оружия, миграции, криминала и новых вооруженных субъектов, для которых война становится профессией, а мир — угрозой их выживанию.
В другом сценарии иранская власть удерживается, но отвечает все более чувствительными ударами, расширяя набор целей, нанося серьезный ущерб американским объектам в регионе и Израилю, а конфликт приобретает затяжной характер. Тогда воронка втягивает соседей, морские маршруты, энергетическую инфраструктуру и внутреннюю безопасность государств Персидского залива. И это уже будет не эпизод, а новая реальность, в которой любое перемирие становится лишь паузой перед следующей волной. Чем дольше длится подобная война, тем выше вероятность необратимых решений, включая резкое расширение масштаба ударов, переход к систематической охоте на инфраструктуру и узлы управления, рост числа сторонних акторов, которые начнут играть в собственную игру, прикрываясь хаосом.
Смысл сегодняшнего дня в том, что дипломатия снова превращена в декорацию, а силовой вариант — в доминирующую стратегию. И если эта траектория не будет переломлена немедленно, регион рискует войти в фазу, где остановить эскалацию станет значительно сложнее, чем начать ее. Войны редко начинаются с полного плана на финал. Гораздо чаще они начинаются с уверенности, что всё можно контролировать, и заканчиваются там, где контроль исчезает первым, а цена ошибки вдруг становится не политической, а исторической.
Автор — президент Центра ближневосточных исследований, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
