В 1969 году в Советском Союзе вышел мультфильм «В стране невыученных уроков», познакомивший миллионы советских школьников с филологической задачкой «казнить нельзя помиловать». Мультипликационная сказка не только рассказывала о важности постановки запятой в известной фразе, но и показывала, какой может быть страна двоечников. Так, главный герой Виктор Перестукин, весьма небрежно относящийся к домашним заданиям, но, как и все мальчишки, жаждущий приключений, оказывается в волшебной стране, где все его ответы — правильные. Но Перестукину сложно геройствовать, когда оказывается, что все трудности — результат его собственного невежества. В финале мультфильма Витя признает свои ошибки: сказка заканчивается словами мальчика: «Я выучу, обязательно выучу!»
Информации о том, смотрели ли югославские дети мультфильм в «Стране невыученных уроков» в далеком 1969 году, у меня нет, но то, что эти дети выросли и создали в 1995 году свою страну невыученных уроков — Боснию и Герцеговину, кажется верным предположением.
21 ноября 1995 года завершились мирные переговоры в городе Дейтон (США), положившие конец боснийской войне, самому кровопролитному конфликту в Европе в XX веке после Второй мировой войны. Он унес жизни порядка 100 тыс. человек. Несмотря на то что война была гражданской, то есть внутренним делом враждующих сторон — сербов, хорватов и бошняков, мир в Боснии обсуждался за океаном при участии международных посредников: США, ЕС и России.
В результате Дейтонских соглашений на карте Европы появилось беспрецедентное государственное образование, в котором сравнительно небольшая по размеру и населению страна состоит из двух энтитетов (Федерации БиГ и Республики Сербской) и особого округа Брчко. В каждом энтитете действуют собственные институты, а решения на государственном уровне принимаются исключительно на основе консенсуса трех некогда воевавших, а теперь «государствообразующих» народов.
Подобная система одновременно сдерживает пламя нового конфликта и воспроизводит глубокие линии разделения, проявляющиеся в политике, экономике, образовании и даже символике. В отличие от большинства других федеративных и многонациональных государств Босния и Герцеговина живет в условиях постоянного поиска баланса между правом на автономию ее частей и необходимостью сохранения единства.
Спустя 30 лет после Дейтона можно заключить, что текст документа был хорошим инструментом для завершения войны — и плохим фундаментом для строительства государства. Пространные положения Дейтона оставляют обширное поле для толкований, а значит, и для маневров политиков, у которых, как в советском мультфильме, все решения — правильные. Только ничего не работает.
Для страны уже стали привычными годами не принятые после выборов бюджеты, потому что конкурирующие партии никак не могут договориться: у каждого своя трактовка мирных соглашений. Даже конституция страны не стала самостоятельным документом: она всего лишь приложение к Дейтону, причем ее официальный перевод на три государственных языка за 30 лет так и не появился, единственная официальная версия — англоязычная. Подрывает легитимность основного закона страны также и тот факт, что боснийская конституция не принималась парламентом: она де-факто была навязана извне.
Внешний протекторат до сих пор стоит на пути политического развития Боснии и Герцеговины. Уже 30 лет в стране действует институт Высокого представителя, за упразднение которого выступают как некоторые политические силы в самой Боснии, так и другие страны, например Россия и Китай. Последний Высокий представитель Кристиан Шмидт был назначен вообще в обход процедуры утверждения в Совете Безопасности ООН, в связи с чем боснийские сербы бойкотируют его решения, так как они не имеют законной силы.
А бойкотировать там есть что: «внешний» чиновник отменяет по своему усмотрению решения органов власти и навязывает законы. Хотя Дейтон вообще не предусматривал подобного вмешательства, но оно стало политической нормой. Такое положение подорвало доверие к самому принципу демократии: решения, влияющие на судьбу миллионов людей, принимаются вне любой национальной институциональной процедуры.
Например, в 2021 году решением Высокого представителя, без парламентского голосования, были внесены изменения в Уголовный кодекс Боснии и Герцеговины, устанавливающие уголовную ответственность за отрицание геноцида в Сребренице и возвеличивание военных преступников. Несмотря на очевидный антисербский характер решения, противоречащий выводам многочисленных международных комиссий по исследованию боснийской войны, прецедент был создан.
Информационная атака на сербский энтитет дала свои плоды, и уже в прошлом году Генеральная ассамблея ООН приняла резолюцию по Боснии, учредив «Международный день размышления и памяти о геноциде 1995 года в Сребренице». Несмотря на обязательства ООН, закрепленные в Уставе организации, «улаживать или разрешать международные споры или ситуации, которые могут привести к нарушению мира», принятие резолюции о Сребренице лишь способствует дальнейшему политическому расколу страны, а значит, и потенциально новому конфликту.
Да и сами политические элиты Боснии и Герцеговины за 30 лет существования внешнего протектората уже адаптировались к тому, что война продолжается: просто из окопов она перешла в символическое пространство, где каждая сторона борется за свои «правильные ответы». Сребреница остается центральной осью политической полемики. Мемориальные инициативы, уголовные нормы и международные резолюции используются как средство внутриполитической мобилизации, особенно в предвыборные периоды. Идет борьба не только за интерпретацию войны, но и за текущие политические позиции, бюджетные потоки, контроль над территориями и символическими центрами памяти.
Ни одна из сторон сегодня не высказывает четкого желания жить в едином политическом пространстве: бошняки выступают за унитаризацию страны, хорваты требуют собственный энтитет, пока сербы в ответ на демонизацию своего народа со стороны Запада угрожают сецессией. Хотя для Республики Сербской формальный выход из состава Боснии невыгоден экономически и политически, существует и эмоциональная сторона вопроса: в РС убеждены, что давление, которому она подвергается, носит беспрецедентный характер — от пересмотра полномочий до вопросов собственности и символической политики. Эти ощущения усиливают дистанцию между двумя энтитетами и затрудняют любое доверие к центральным институтам.
Босния — удивительная страна, где за 10 минут езды по Сараево можно пересечь границу между двумя энтитетами трижды: из Республики Сербской в Федерацию и обратно. Город стал символическим примером послевоенного разделения: его западные кварталы принадлежат бошняцко-хорватской Федерации, в то время как у сербов появилось Восточное Сараево, находящееся под юрисдикцией РС. Если вы вдруг не успеете обратить внимание на дорожные знаки, то красноречиво о существовании разделения вам напомнят граффити «Граница существует». Причем в Боснии подобный стрит-арт не считается вандализмом: как говорят местные, это основное положение Дейтона, так что даже стены столицы пропитаны «дейтонизмом».
Пока политические элиты предпочитают управляемый раскол возможной интеграции, а международное сообщество сохраняет режим протектората, система воспроизводит саму себя. Сегодня главный вопрос заключается не в том, нарушает ли кто-то Дейтон, а в том, возможна ли вообще политическая система, построенная на логике, призванной остановить войну, но не предназначенной для жизни после нее. И пока эти уроки ответственности, примирения и доверия остаются невыученными, Босния и Герцеговина будет жить не столько в настоящем, сколько в бесконечном повторении собственного прошлого.
Автор – кандидат политических наук, научный сотрудник ИМЭМО РАН
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
