Общество грязных тарелок: британский социолог усомнился в собственной науке
За самокритичным названием книги «Социальные науки как колдовство» польско-британского социолога Станислава Андрески, вышедшей еще в 1972 году, но ничуть не утратившей актуальности, скрывается не столько неверие в социологию саму по себе, сколько огорчение по поводу неуклюжего категориального аппарата большинства социологов. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели — специально для «Известий».
Станислав Андрески
«Социальные науки как колдовство»
Москва: Издательство Института Гайдара, 2025. — Пер. с англ. Дмитрия Кралечкина. — 336 с.
В первой главе с хлестким названием «Зачем гадить там, где ешь?» Андрески, размышляя о границе между точными науками и социальными, обозначает изначальный и практически неустранимый порок любого гуманитарного исследования: «Претенциозная, но туманная многословность, бесконечные повторения банальностей и замаскированная пропаганда — вот что сегодня определяет повестку дня, а по меньшей мере 95% исследований являются на самом деле переисследованиями вещей, обнаруженных давно и неоднократно». Всё это превращает книгу Андрески, как он сам признается, в исследование не столько по «социологии знания», сколько по «социологии незнания», в которой уклончивость и обман, как правило, выгоднее правды.
Ощущая свою скользкую позицию ученого, собирающегося вывести на чистую воду преуспевающих и авторитетных коллег, Андрески приводит пример из другой, не научной, а скорее литературной области: «...свободный мыслитель может считать, что ему повезло, если он живет в ситуации, в которой им разве что пренебрегают, но не бросают в тюрьму и не называют «свиньей, которая гадит там же, где ест», если воспользоваться ярким эпитетом, которым глава КГБ Владимир Семичастный наградил Бориса Пастернака».
Эта внезапная и несколько особняком торчащая в книге, хотя и очень искренняя обида за Пастернака, которого к концу книги уже никто и не вспомнит, выдает в Андрески человека довольно поэтического склада. Он рассуждает в основном логично и рационально, однако чувствуется, что в коллегах-социологах его раздражает не только их сервильность и меркантильность, но в гораздо большей степени лингвистическая бесчувственность, топорный канцелярский слог, неумение оформить свои шарлатанские псевдонаучные выкладки в красивый, и только поэтому убедительный, текст.
Но это лишь дополнительная краска, подспудное ощущение от «Социальных наук как колдовства», которые без лишней лирики, подробно и аргументированно обрисовывают проблемы исследований на протяжении всей истории социологии достаточно понятно даже для читателя, далекого от заявленной тематики. Принципиальную проблему Андрески видит в «склонности людей как объектов исследования реагировать на то, что о них говорят». В этом плане естественные науки по определению изначально проигрывают социальным: «...представьте только, насколько печальна была бы участь ученого-естественника, если бы объекты его исследования взяли себе в привычку реагировать на то, что он о них говорит, то есть если бы вещества могли прочесть или услышать то, что химик пишет или говорит о них, и изготовились выпрыгнуть из своих контейнеров и сжечь его, как только им не понравится то, что они увидели на его доске или в блокноте». По мнению Андрески, способность объектов социального исследования как-то реагировать на его результаты создает три рода препятствий для развития социальных наук: сложности с верификацией высказываний, давление, оказываемое на исследователей, и «широкие возможности безответственного применения лжи и криптопропаганды».
Собирательный образ бессовестного социолога-криптопропагандиста для Андрески воплощает Панглосс — персонаж вольтеровского философского романа «Кандид», многословный квиетист, считающий, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». На многочисленные примеры «панглоссии» Андрески обрушивается на протяжении всей книги со всем своим желчным остроумием, разоблачающим социологические словесные финтифлюшки, только затемняющие суть происходящего: «Какой капиталист не порадуется, услышав, что он столкнется не с кровавой революцией, а с инструментализацией контрценностей и контрнорм топии № 5 референтными группами контрэлиты?»
Примеров подобной шаманской абракадабры в книге Андрески хватает. Анализируя их, автор порой достигает изрядных юмористических высот, особенно в самой желчной главе «Дымовая завеса жаргона». Тут Андрески разоблачает как «пустое поветрие» такое общее социологическое место, как «теория роли»: «...в компании социологов и психологов слова «роль» и «актор» можно услышать с той же частотой, что и мат среди солдат. Почему не «индивид», «человек», «деятель», но именно «актор»?» «Теория роли», по скептическому мнению Андрески, состоит «в напыщенных, туманных и необыкновенно длинных перепевах того, что давно известно: в каждой группе ее члены играют роли, которые иногда дополняют друг друга, а иногда противоречат; иногда индивиды меняют свои роли или обмениваются ими; и часто человек действует в разных ролях, которые могут как подкреплять друг друга, так и быть несовместимыми, наконец, группа может эффективно действовать только в том случае, если роли членов гармонируют друг с другом».
С особым наслаждением Андрески проходится по некоторым «священным коровам» социально-психологического универсума, заслужившим особый почет во многом благодаря броской терминологии и самопиару, например, по Зигмунду Фрейду: «Если бы он сказал, что мышление и поведение младенца управляется поиском чувственных наслаждений, но не называл бы их сексуальными; если бы он не стал называть младенца «полиморфным извращенцем» и нашел более трезвый термин для его склонности искать удовольствие в сосании материнской груди или собственного большого пальца, а также в снятии напряжения в своем кишечнике или мочевом пузыре, Фрейд сформулировал бы более убедительную теорию, которая, однако, оказалась бы менее подходящей на роль суррогатной религии».
Подобным манером Андрески весело ниспровергает многие социологические концепции, которые кажутся революционными открытиями только за счет эзотерического языка их изложения, примененного, чтобы произвести впечатление прежде всего на заказчиков-грантодателей. Всё это, однако, ничуть не означает, что на социальных науках можно поставить крест как на циничном прикладном инструменте обслуживания господствующей идеологии, не способном толком объяснить закономерности и причинно-следственные связи, управляющие человеческим существованием в коллективе. Конечно, пишет Андрески, «в тех областях, где смешиваются интеллектуальные соображения и моральные, борьба между силами света и тьмы не закончится никогда». Однако его книга — хорошее подспорье для тех, кто хочет встать в этой борьбе на правильную сторону и научиться распознавать за трескучей фразеологией «ловких колдунов, одетых по последней научной моде».
