Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

В весенней афише театра Моссовета — сразу два спектакля о насилии. И в «Страннике» для большой сцены, и в камерной «Фрекен Жюли» в центре событий оказываются герои, которых можно назвать моральными террористами. Насилие, которое они совершают, не физическое — психологическое. Но, как выясняется, убить человека можно и не притрагиваясь к нему.

Также выясняется, что насилие можно минимизировать, нейтрализовать и даже надежно от него защититься, потому что никакое психологическое воздействие не страшно человеку, пока он сам на себя не начнет в этом плане воздействовать. Материалом для режиссера Юрия Еремина послужила пьеса Горького «Старик» — редкий гость на наших сценах. В центре сюжета двое каторжан. Один с каторги бежал, сменил имя, разбогател, занялся праведным трудом. Другой отбыл срок от звонка до звонка и теперь пришел к бывшему товарищу по несчастью, угрожая разоблачением. Кончается история трагически.

Вроде бы есть в пьесе зрительские манки — сюжет с криминалом, тайна, любовь, но постановки можно по пальцам пересчитать. Возможно, от того, что сочинение, на первый взгляд, из тех, что принято называть реалистическими, но трудно понять, отчего все так устроилось. Почему беглый каторжанин Иван Петрович Мастаков, он же Гусев, до смерти (в буквальном смысле) испугался шантажа? Дело, по которому его осудили, и тогда-то было не доказано, а сейчас при его деньгах и влиянии и вовсе развалится. На личном фронте у него полный порядок — любимая женщина готова за него в огонь и в воду. Дети хотя и не ангелы, но и не полные уроды, дай бог, выправятся. Правда, компаньон сбежал, узнав кто такой Мастаков на самом деле, но он и раньше был с гнильцой. Вроде бы со всех сторон защита, а герой взял, и покончил с собой.

Или взять Старика — в спектакле он Странник, очевидно от того, что назвать стариком Виктора Ивановича Сухорукова, играющего заглавную роль, язык не повернется. Денег и прочих благ (ну разве кроме ночлега) за свое молчание не берет. Спутницу, на них польстившуюся, совестит. Обвинение у него одно: почему свое не отстрадал? Сбежал, не прошел скорбный путь до конца. Ни деньги, ни щедрые посулы не остановят правдолюбца — страдай, и всё тут. Выходит, что путешествует он по своим беглым товарищам и выясняет — почему не дострадали. И сколько же их, беглецов, набралось? Не так уж часто бежали с каторги.

Вопросы, вопросы, вопросы. Но если заранее знать, что пьеса «Старик» написана как продолжение разоблачений, предпринятых Алексеем Максимовичем в отношении «карамазовщины» ( «Я писал о том, как отвратителен человек, влюбленный в свое страдание, считающий, что оно дает ему право мести за всё то, что ему пришлось перенести»), то вопросов не возникнет. Есть псевдострадалец, терроризирующий слабого своей философией, и есть его жертва. Вокруг этой ситуации строятся все события. Другое дело, что иллюстрировать идею — хорошо для философского труда, но плохо для спектакля. Нет смыслового объема — нет и зрительского интереса, а «Странника» смотреть интересно, потому что режиссер смещает акценты и делает свои выводы.

Первое, что замечаешь, — ряды пней на авансцене, и лишь за ними видишь жилое здание, двор, уют домашнего пространства. По пьесе хозяин новый дом решил строить, деревья мешали — срубил, пни остались. Такая вот метафора невыкорчеванных страхов, саднящих воспоминаний. Захар Комлев в роли Мастакова точь-в точь, как писал об этом персонаже Горький: «Лет 40–45; светловолосый, бородатый, типичное лицо хорошего русского мужика» Он знает, что невиновен, но день и ночь ждет, что за ним придут. Знакомое ожидание, если учесть нашу историю и ее отражение в спектакле. Автомобиль, на котором приезжает Софья, прически, платья, костюмы заимствованы из 1930–1940-х, времени большого террора. И невероятного самонасилия, вызванного необходимостью жить в постоянном страхе.

Так бы и мучил себя Мастаков, не появись Странник. Он здесь маньяк-убийца — из тех, кто днем ведет нормальную жизнь — ходит по дворам, милостыню просит, а по ночам убивает, и не только словом — как убил свою спутницу (в пьесе этого эпизода нет). Любимец публики Виктор Сухоруков ожидаемо фокусирует на себе зрительское внимание, и всё же спектакль логичнее было бы назвать «Мастаков». И это не манифест «антикарамазовщины», а драма человека, который долгие годы чинил над собой насилие и наконец ценой собственной жизни от него избавился.

«Фрекен Жюли» Августа Стринберга тоже задумана как подтверждение идеи, вернее, собрания идей. Суть в том, что людьми движут инстинкты. Чувства вторичны и могут быть выброшены на свалку истории, как балласт. Если графская дочь стала любовницей лакея, бесполезно гадать, что именно — запах цветов или ночная полутьма — могли к этом мезальянсу привести.

Режиссер Евгений Марчелли сократил и список персонажей, и текст, уложив его в один акт. Героев трое, но речь не столько о любовном треугольнике, сколько об основном инстинкте. Сценическое пространство, и так небольшое, заполняет конструкция с подушками и простынями, действие происходит либо на ней, либо рядом. «Хочу его!» — заявляет графиня Юлия, и пусть всё катится в тартарары. Зрители не то что держат свечку, но чувствуют себя свидетелями интима. А первая часть спектакля посвящена инстинкту насыщения, столь же непотопляемому, как инстинкт размножения. На сцене жарят мясо, нарезают овощи и зелень, разливают пиво и вино.

Управляет кухней тихая девушка по имени Кристина, примечательная тем, что сумела дать отпор моральной террористке Юлии, фактически его не давая. На чем основан, говоря современным языком, буллинг и троллинг? Прежде всего на реакции жертвы — она — как хворост в разгорающийся костер. Если ее нет, огонек, попыхав, затухает. Чем активнее сопротивляется Юлии Жан, выдвигая свои требования, тем агрессивнее она становится. И чем безразличнее к ее выходкам Кристина, тем меньше у Юлии шансов реализовать свои амбиции. Кухарка смотрит на нее, как сквозь стекло, и получает таки в награду Жана. Трофей сомнительный, но основной инстинкт, да и другие врожденные приобретения, выше здравого смысла.

Для пояснения своей главной мысли Стриндберг, как и Максим Горький позже, написал предисловие к пьесе. Направил, так сказать, режиссеров. Евгений Марчелли подсказкой воспользовался — в отличие от «Старика», «Фрекен Жюли» всегда пользовалась успехом, зачастую скандальным. Юрий Еремин предпочел ее не заметить и оказался прав: рассказ о человеческой природе в ее, так сказать, натуральном выражении, намного жизненнее абстрактной идеи.

Автор — профессор, доктор искусствоведения, редактор отдела культуры «Известий»

Позиция редакции может не совпадать с мнением автора

Читайте также
Прямой эфир