Свой 70-летний юбилей Петр Мамонов встречает не слишком весело. Жена музыканта Ольга Ивановна рассказала нам, что на Петра Николаевича очень тяжело подействовала трагическая смерть Александра Липницкого, друга, в течение многих лет басиста «Звуков Му». Они даже учились в одной школе — и их обоих почти одновременно оттуда выгнали. А 25 марта Липницкий утонул, Мамонов заперся у себя в комнате, и Ольга Ивановна боится, что и на свой юбилейный концерт Петр Николаевич в последний момент ехать откажется. Он не дает интервью и, по ее словам, на все вопросы отвечает одной фразой: «Без Бога ни до порога». И не объясняет, о каком пороге идет речь. Может, о юбилее?
Кроме того, вокруг Мамонова разыгрался еще и не самый красивый скандал. Ольга Ивановна рассказывает, что уже не первый раз отправила в Минкультуры заявку на присуждение Петру Николаевичу звания народного артиста к юбилею, а его обошли, дали эти звания другим людям. Министр Ольга Любимова быстро вмешалась и пояснила, что звание это присуждается согласно определенному регламенту, а не по личной просьбе заявителя, но сообщила, что Минкультуры самостоятельно подготовит весь необходимый пакет документов и звание народного артиста Мамонов обязательно получит.
Другое дело, что Мамонов и без официального признания уже и так давно народный. Правда, кто бы мог подумать, что сделает его таковым совсем не музыка? «Звуки Му», конечно, была выдающейся андеграундной группой, ей прочили большой успех за рубежом — возможно, это был единственный ансамбль на постсоветском пространстве, который всерьез мог на это рассчитывать. Многие строчки из песен Мамонова превратились в крылатые фразы. «Ну и что? Всё равно опять напьюсь!», «У нас была любовь, а теперь — ремонт», «Ну а на досуге я танцую буги», «Денег, вышли мне денег!» — можно перечислять до бесконечности. Но всё же это было искусство для интеллигенции, с едким юмором, мудрой грустью и богатейшей палитрой очень тонких эмоций, которые далеко не всегда удавалось уловить с первого раза. «Звуки Му» — элитарное искусство, не для стадионов.
То же поначалу можно было сказать о кинематографической карьере Мамонова. Спивающийся музыкант в «Такси-блюзе», юродивый пророк Мефодий во «Время печали еще не пришло» или убежденный мизантроп в «Пыли» дополняли культовый статус Мамонова, но всё равно оставались удовольствием для избранных. Сегодня большую часть этих фильмов помнят только синефилы — или те, кому такого рода кино, искреннее, мечущееся, размышляющее вслух, перевернуло жизнь, заставило задуматься о чем-то самом главном.
Пожалуй, гораздо больший резонанс был как раз у моноспектаклей, которые с середины 1990-х стал создавать Мамонов. «Есть ли жизнь на Марсе?» и «Шоколадный Пушкин» на протяжении многих лет были важнейшим культурным событием в театральной жизни страны, они были обязательны для просмотра, хотя далеко не все могли на них попасть. Видеозаписи этих пронзительных шоу, где Мамонов играл одновременно несколько ролей, танцевал и священнодействовал на сцене, расходились в жутком качестве на видеокассетах и засматривались до дыр. Это уже было ближе к «народному» статусу, но прорыв к нему произошел только в 2006 году, с «Островом» Павла Лунгина.
Задолго до выхода в прокат фильм показали узкому кругу профессионалов, главным образом владельцам кинотеатров. Продюсеры и режиссер фильма нерешительно стояли на подиуме и говорили, что фильм необычный и что с ним делать, не очень понятно. Будет ли хоть кто-то это смотреть? Пойдет ли публика? Старец-экзорцист, мучающийся от раскаяния за давний грех, Мамонов в фильме был настолько пугающе убедителен, что это и кинолентой было называть как-то неловко. Не сеанс, а отчитка. Или исповедь с экрана, требующая такой же в ответ. Вызов, провокация, проверка на честность перед самим собой — всё это Мамонов сделал в режиме существования в кадре, без спецэффектов или других ухищрений. Все в «Острове» было как-то «слишком», и кинотеатры не поверили в фильм, он относительно скромно прошел в прокате, зрителей набралось меньше полумиллиона. А затем была премьера на ТВ — и вот тогда Мамонов стал народным.
«Звуки Му», первые кинороли, спектакли — везде Мамонов носил маску, а здесь, играя вымышленного персонажа, старца, он эту маску снял. Все его религиозные поиски последних лет, весь его острый ум, его способность говорить с людьми и реагировать на них, весь сумасшедший эмоциональный спектр вдруг обнажились в кадре в образе маленького пожилого человека в подряснике. Это был не герой нашего времени, как Данила Багров, а — святой, нравственный ориентир, идеал. Наверное, такими в разное время представали для людей Толстой, Солженицын, Ростропович и Сахаров, хотя, может быть, уместнее сравнения с Высоцким и Окуджавой. Они все — больше, чем писатели, музыканты, ученые и поэты. Это пантеон — или иконостас нашей культуры, и Мамонов вошел в него самым неожиданным, вероятно, и для него самого способом. Он ведь уже четверть века предпочитает полуотшельнический образ жизни в деревне, с музыкой практически завязал, да и в кино большей частью сниматься отказывался. А тут одна роль — и сразу на национальный Олимп.
Потом у Мамонова, конечно, еще были роли. В «Царе» у того же Лунгина или в важнейшем манифесте поколения «Шапито-шоу», где Мамонов с едким сарказмом сыграл пародию на самого себя. Но всё же с этого момента Петр Николаевич всё чаще стал переходить на язык проповеди как наиболее адекватный собственным мироощущению и объективному статусу. На моноконцертах Мамонов мог начать читать цитаты святых отцов или просто призвать собравшихся обратиться к своей душе. Но это никогда не выглядело фальшиво, Мамонов всегда честен, нелицеприятен и, что самое важное, суров к себе. «Лягте как-нибудь в темноте, отключите все «пикалки» и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете? Я вообще нормальный парень или так себе?» — говорит он. В этом больше «народного», чем в чем угодно другом, хотя звучит очень просто. И, как ни странно, больше музыки, кино и театра, чем где-либо.
Автор — обозреватель «Известий», кандидат филологических наук
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
