"Сол-же-ни-цын". Почудилось: солнце и жнецы"
Исполнилось сорок дней со дня смерти Александра Исаевича Солженицына. Мы думали, как отметить эту дату. В распоряжении редакции оказались воспоминания о великом писателе, которые, несмотря на личностный характер, представляют, на наш взгляд, определенный общественный интерес.
***
Впервые о Солженицыне я услышала от Ильи Нусинова - соавтора Семёна Лунгина (сценарий "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!"). "Запомните, Леночка, эту фамилию: Солженицын. Скоро она прозвучит на весь мир. В ноябрьском номере "Нового мира" готовится к печати его повесть". И по слогам произнес: "Сол-же-ни-цын". "Как-как?" - переспросила я. Нусинов трижды торжественно повторил: "Сол-же-ни-цын". "Солнце, жнецы", - подумала я. Что-то необыкновенное и русское. Конечно, я тут же стала наводить справки. От Льва Копелева услышала восторженное подтверждение. Сообщила эту благую весть Олегу Ефремову. Олег Николаевич сразу попросил приобрести журналы - в то время это была нелегкая задача. "Охота" началась.
И вот долгожданный журнал у меня в руках. Не отрываясь, глотаю "Денисыча". Ошеломлена! Потрясена! Это как набат. Ничего подобного я со своим университетским багажом не читала. Подкупают некоторая "непричесанность" прозы и удивительная подлинность народной речи.
У всех, кто прочитал повесть (у Ефремова и у членов Совета театра), - восторженная реакция, хотя каждый понимает, как взрывоопасна эта вещь. Ефремов сразу решает: надо ставить. Даже с ходу придумал, как по четырем углам зрительного зала будут стоять лагерные вышки, а во время антракта "солдаты из смены караула" станут расталкивать зрителей.
Но для инсценировки нужно время, да и героев многовато для труппы в 30 человек. Но, как известно, железо куется, пока горячо. И кто его знает, вдруг там, "наверху", опомнятся и перекроют кислород.
И тут Копелев мне сообщает, что у Александра Исаевича есть готовая пьеса, и дает телефон Анны Самойловны Берзер, заведующей отделом прозы "Нового мира", счастливой открывательницы этого необычного таланта. Сообщаю радостную новость Ефремову. Олег решает срочно пригласить Солженицына в театр для разговора. Я прошу Анну Самойловну дать мне телефон Александра Исаевича, так как знаю, что в это время он в Москве, живет в гостинице. Но она осторожничает: "Я ему передам. Дайте ваши координаты, и он вам позвонит".
И вот впервые я слышу этот незабываемый голос: "Здравствуйте, Елена Владимировна. Когда вам удобно встретиться?" "В любое время, когда удобно вам". Александр Исаевич назначает время: утром, перед репетицией.
С замиранием сердца я караулю у служебного входа. Появляется Александр Исаевич: "Вы Рождественская?" "Да". Спрашивает имена и отчества у вахтера и администратора. У меня мелькает мысль: "Ведь забудет". Но, как потом выяснилось, не перепутал ни разу.
Память феноменальная. Рукопожатие твердое. Выправка военная. Налет провинциализма в одежде. Шляпа - как у членов правительства на Мавзолее. Прорезиненный плащ, галоши. Лицо суровое. Высокий лоб со шрамом. Лицо некрасивое - портит хмурое выражение, но умное (с годами оно приобрело библейскую красоту). Глаза впитывающие. Но в глубине - притаившаяся боль, даже скорбь. Достоинство, горечь и твердость. Словом, настоящее мужество. Неужели всего 43 года?
Я сразу проникаюсь восторженной верой: такой не подведет, не обманет - надежность, воля, точность, готовность к обороне.
Гордо повела Александра Исаевича к Ефремову.
Первая читка "Оленя и шалашовки" прошла в узком кругу. Александр Исаевич читал энергично, иногда помогая себе жестами, что очень смешило Табакова. Читал почти наизусть, иногда вскидывая на нас глаза, проверяя реакцию. Закончив, достал блокнот, ручку и спросил: "Какие будут замечания? Что не понравилось?". Какие еще замечания! Мы сидели ошеломленные, не в силах вымолвить ни слова. На нас свалилась глыба, налетел вихрь. Как будто после удушья глотнули свежего воздуха! То же впечатление повторилось, когда состоялась читка на труппе. Это было недели через две-три, в фойе второго этажа.
Желание ставить спектакль охватило всех. При маленькой труппе каждому нашлась бы работа. Пришлось даже по две-три роли на человека. Александр Исаевич уже знал актеров - смотрел несколько спектаклей. Предложил на главные роли Ефремова и Толмачеву. Но Олег хотел сыграть начальника лагеря. К тому же он сам собирался ставить спектакль. Поэтому появились другие фамилии: Фролов и Лаврова. Александр Исаевич с этим согласился. Но изначально, провидец и тертый калач, сразу сказал, что постановка вряд ли будет осуществлена: не дадут.
Пьеса была не залитована. От меня ее требовали в Министерстве культуры, но я отговаривалась, что текст находится в стадии доработки. Ефремов хотел дать "Оленя" в министерство на госзаказ. Солженицын считал это лишним, так как не сомневался в отказе. Кроме того, говорил: "Зачем я буду вас грабить? Я же получил деньги от "Нового мира", и у меня есть работа в Рязани" (учительство в школе). На что Ефремов отвечал: "Даже если спектакль не разрешат, вам полагается 20 процентов, и они вам не помешают".
Словом, мы готовили договор...
Но покуда не было лита, репетиции пришлось заморозить.
Однажды в разговоре с Солженицыным я со свойственной молодости бестактностью высказала "крамольную" мысль, что ему повезло с лагерем, так как появился "Денисыч". Но Александр Исаевич согласился, что я права: лагерь сформировал его, закалил, организовал и, главное, привел к Богу.
Я рассказала Александру Исаевичу, как мы с Ефремовым хотели пострадать вместе с народом, хотели пройти этот тернистый путь. "Не дай вам Бог! А женщина в лагере - это особенно страшно", - сказал он. (Тогда мы еще ничего не знали об "Архипелаге".)
Я ловила каждое его слово. Особенно восхищала его любовь к русским пословицам: "Худые вести не сидят на насесте", "Счастью не верь, беды не пугайся". И любимая: "Не море топит, а лужа".
Восхищали хлесткость в оценках, искренность, честность. Например, он никак не хотел познакомиться с Владимиром Максимовым, который приставал ко мне с этой просьбой.
"Александр Исаевич, он же хороший писатель и, главное, прошел лагерь, исстрадался". - "По какой статье сидел?" - "Не по 58-й, а как уголовник". Этих "социально близких" Солженицын ненавидел ("ничего святого, мать продадут") и очень огорчался, что многие их песни не лишены обаяния. Но мне было жаль Максимова. И я подстроила, чтобы оба оказались на спектакле. В антракте мне удалось их все-таки познакомить. Поговорили, но Солженицыну, правда, он не очень понравился.
Зато театр Александр Исаевич полюбил: "Я так ко всем привязался, что даже страшно". Узнав, что я собираюсь уходить из театра, пытался меня отговорить. "Вы же будете потом жалеть", - предупреждал он. Наверное, он был прав - заноза в сердце осталась навсегда.
Зная, что встреча Нового, 1963 года станет для меня последней в театре, я предложила Олегу пригласить Солженицына с супругой. Ефремов сомневался, что Александр Исаевич выберется, но я послала в Рязань открытку с приглашением - и встреча состоялась.
То была знаменитая встреча! Присутствовали Константин Симонов с Сартром, Марлен Хуциев, Кира Нарышкина - театровед из Парижа (влюбленная в "Современник", но больше всего - в Ефремова), Володя Корнилов, Владимир Васильев и Катя Максимова, другие. Я наблюдала за Александром Исаевичем, когда, опьяненные вином и своей молодостью, будущие знаменитости пустились твистовать перед ним. Александр Исаевич сидел ошарашенный, раскрасневшийся, с непередаваемым выражением лица...
Сосредоточенный на своем долге писателя и своей миссии (на "Архипелаге" прежде всего), Великий отшельник (я так его про себя называла) знал цену каждой минуте. Он никогда не транжирил время, как это делали мы все. Многих это даже раздражало.
Тем не менее, когда спустя многие годы я послала Александру Исаевичу уже в Вермонт первое письмо насчет Бориса Смоля, собиравшегося писать о нем в ставропольском ежемесячнике "Параллель" (его отфутболила ко мне Толмачева), Александр Исаевич извинился, что не сразу ответил. А ответил он на следующий день! Вот это скорость!
"Может быть, Вы меня не помните..." - так начиналось мое послание. "Милая Лена! Как бы я мог Вас не помнить?" - ответствовал Александр Исаевич. И конечно же эти слова повергли меня в слезы. Эта награда согревает меня до сих пор...
Второе письмо было по поводу постигшего нас горя - смерти Евстигнеева. Александр Исаевич видел "Голого короля", "Назначение" и восхищался талантом Жени. В своем ответе Солженицын просил передать соболезнования театру и лично Ефремову с Толмачевой...
Когда Солженицын вернулся на родину, я послала ему поздравительную открытку. Ответил он через несколько дней. (Я уже расстроилась, что ответа не будет.) Позвонив, Александр Исаевич опять извинялся. Оказывается, в открытке я неправильно указала свой телефон, и такому занятому человеку пришлось отыскивать мой номер. Вот это да! Он опять меня изумил.
Второй раз он позвонил мне в ответ на поздравление с днем его рождения. Это случилось в день начала трагедии - войны в Чечне. Меня подмывало поделиться мыслями об этом страшном событии с Александром Исаевичем. Не сомневаюсь, что и он все время ощущал эту беду. Но при его привычке к конспирации и вынужденной осторожности эти тревожные мысли оставались у нас в подтексте. Отсюда паузы в долгом, получасовом разговоре. Я так испереживалась, что не помню из него почти ничего. Помню лишь, что Александр Исаевич пригласил меня на Рождество в свой офис на Тверской. Но я в том январе болела, жутко кашляла и не рисковала выходить в гололед...
Это была вторая несостоявшаяся встреча. Первая могла быть в декабре 1968 года - на 50-летии Александра Исаевича, когда я с мужем приезжала в Рязань. Так совпало, что мужа пригласили на празднование 50-летия Рязанского художественного училища, которое он окончил перед поступлением в Суриковский институт. Была зарезервирована гостиница на один день - 10 декабря. На следующий день у нас уже были билеты в Москву.
11-го я пришла к Александру Исаевичу домой, чтобы поздравить с днем рождения. Но узнала, что Александр Исаевич слег с головной болью. Ему всю ночь нарочно приносили поздравительные телеграммы, чтоб не давать спать, а днем даже били стекла, поэтому его не стоит будить. "Приходите завтра".
Мы не могли ждать, и в огорчении я побрела на вокзал...
В Москве меня ждал сюрприз. Через несколько дней позвонила Анна Самойловна Берзер и сказала, чтобы я пришла в редакцию "Нового мира" за запиской от Александра Исаевича и его фотографией с автографом.
Эту реликвию я время от времени перепрятываю, чтобы кто-нибудь невзначай не умыкнул.
Декабрь 2003 года
Об авторе: Елена Владимировна Рождественская - журналистка, театровед, выпускница факультета журналистики МГУ, в 1960-1963 годах заведующая литчастью театра "Современник".
