Издательство «Новое литературное обозрение» выпустило в свет книгу Юрия Коваленко «Парижские встречи. Беседы с Василием Аксеновым». В нее вошли интервью, которые писатель на протяжении 15 лет давал во Франции корреспонденту «Известий». Это история жизни Аксенова в России, эмиграции в Соединенные Штаты, переезда на французский курорт Биарриц и, наконец, возвращения в Россию.
Прежде всего беседы посвящены творчеству Василия Павловича, его взглядам не только на литературные, но и на политические процессы. Он вспоминал Соединенные Штаты, где преподавал в университете и, в частности, читал курс лекций «Два столетия русского романа». Гоголя он называл своим «полнейшим кумиром», который выбивался из того, что называлось литературным мейнстримом той эпохи. Вместе с тем он считал, что значение литературы в России всегда преувеличивалось и что «глаголом жечь» — дело не писательское.
Аксенов с нежностью вспоминал своих друзей — Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко, Рождественского, Окуджаву, Гладилина. Оставаясь убежденным западником, он отмечал, что в эмиграции у него обострилось ощущение «русскости». Аксенов всегда остро переживал за судьбы своего Отечества: «Для меня Россия — прежде всего люди страждущие, чудные старушки, тетушки, дядюшки — пронзительные российские существа. Ну и, конечно, русская интеллигенция, хотя и говорят, что ее уже нет».
6 июля 2011 года исполнилось два года со дня смерти Аксенова. Мы публикуем несколько фрагментов из «Парижских встреч».
Когда вы, как писатель, ощущали себя самым счастливым?
Пожалуй, в самом начале, потому что со мной тогда произошло что-то невероятное. Когда появились «Коллеги» и «Звездный билет», я долго не верил, что действительно захожу с ходу в большую литературу, огромным тиражом, становлюсь сразу известным писателем. Но счастье не бывает длительным, устойчивым чувством. Это какое-то мгновение, однако эйфория была основательная. Я как-то потерял почву под ногами, не очень хорошо понимал, что происходит.
Аксенов в России в 1960-е годы был властителем дум значительной части молодежи. Ну а в Америке?
Мои читатели там — узкий круг людей. Лучше всего шел «Ожог» — 25 тысяч экземпляров. Это неплохо, особенно для русского автора, но, конечно, не массовое потребление. Ни одна моя книга не стала бестселлером.
В Америке вы прожили 21 год. Что она дала вам?
Очень много… Я был как-то раздражен не против всей Америки, а против ее книжного бизнеса. Он меня на самом деле вытолкнул из Соединенных Штатов, невзирая на массу замечательных рецензий, которые я получал на мои книги. Когда книги не продаются, возникает порочный круг, и тебя просто выталкивают.
На Западе считают, что русская литература находится в кризисе.
Я никогда так не считал. Она не выдает сильных результатов, но какая литература в мире сейчас их выдает? По-моему, литература в развитых странах с рыночной экономикой скоро уже вообще отправится на свалку. Русская литература, быть может, самая живая часть мировой. Шедевров мало, но есть надежда, что возникнет нечто по прошествии некоторого незначительного времени.
Вы — заядлый феминист и не без ностальгии пишете, что три четверти XVIII столетия в России правили женщины.
Но в нынешний век мы сильно отстаем от других стран, где женщины вышли вперед. В женском существе гораздо меньше агрессии, меньше животного стремления победить и утвердиться.
Помнится, вы говорили, что в России письменного стола у вас нет. От Родины, по вашим словам, не откажешься, но домом Россию вам воспринимать сложновато. Означает ли это, что вы не вернетесь на ПМЖ в Москву?
Что касается стола, то я его недавно купил. Да, я в принципе и живу в Москве, где провожу много времени. У меня есть российский паспорт, квартира. Можно категорически сказать, что мое возвращение в Россию состоялось. Я — русский писатель, который какую-то часть года работает во Франции.