"Вся киносеть в стране находится в руках американских компаний"

Александр Сокуров — о проблемах проката, коллегах-кинематографистах и различиях между Россией и Западом
Сергей Уваров

14 июня Александру Сокурову исполняется 60 лет. Полсотни снятых картин, багаж кинопремий и всемирная известность. Фильмами Сокурова восхищаются Мартин Скорсезе, Анджей Вайда и другие великие, но каждый новый его проект встречает множество препятствий.

Ваш новый фильм «Фауст» будет показан в конкурсной программе Венецианского фестиваля. А когда его смогут увидеть в России?

Только после Венеции, потому что таковы условия фестивалей класса "А". Что касается судьбы фильма в России, то, насколько мне известно, ни с какими прокатными организациями пока договориться не удалось. Я могу надеяться на показ через какое-то время по телевидению. Русская версия фильма уже сделана.

Закадровый голос — ваш, как и в «Молохе»?

Да, мой. Но если будет выпущен DVD с фильмом, надеюсь, мы сделаем русские субтитры. В фильме очень интересная музыка, интересно работают актеры, и немецкий язык в таком художественном проживании добавляет, проясняет, создает какие-то особые черты характера персонажа. Это надо слышать, конечно. С русским озвучанием мы что-то теряем. Часть звуковой атмосферы, которая для фильма очень важна, русским голосом перекрывается.

Интеллектуальному кино так трудно найти доступ к зрителю?

Я бы не стал называть свои фильмы интеллектуальным кино. Они ориентированы на людей, умеющих и любящих читать. Людей, которых интересует культура, человеческая жизнь, ее сюжеты, непростые чувства, состояния. Поэтому я бы сказал, что это просто художественное кино. И у него должна быть своя ниша. Я уверен: если была бы возможность показывать такие картины, зритель пришел бы обязательно. Сейчас вся киносеть в стране находится, по сути, в руках американских прокатных корпораций, и все экранное время заранее распределено между актуальными новинками. А может быть, в кинотеатре, где этот визуальный товар идет под пережевывание попкорна, художественным картинам и не место. Наверное, пришло время усилиями государства, общества создать специализированную сеть для показа произведений мировой кинокультуры.

Может быть, просвещенным киноманам стоит ограничиться DVD и другими форматами домашнего видео?

Мы не телевизионные работники. Хочется, чтобы зритель посмотрел “Фауста” в кинотеатре. Монтируя картину, складывая изображение, композицию, я, конечно, думаю в первую очередь о большом экране. Но при этом понимаю — судьба картины такова, что часть ее жизни, может даже основная, пройдет на малых экранах. Мы пытаемся это учесть при монтаже, печати копий и так далее.

Существует мнение, что увеличить привлекательность кинотеатров может 3D. Это чистый аттракцион или в нем есть какие-то художественные перспективы?

Без сомнения, художественные перспективы есть, но чтобы их раскрыть, нужен великий мастер, который сможет ложное объемное впечатление сделать фактором художественным, а не просто эффектом. Сейчас это пустовато, слишком внешне. Кроме того, техническая форма осуществления псевдообъема пока еще несовершенна. А глубокие чувства мы в состоянии переживать и в более скромных условиях. Раньше не было у нас Dolby, не было компьютерной графики, но мы выходили из кинотеатров потрясенные, со слезами. На самом деле для духовного проникновения не так уж много надо. В поддержке этой эффектной технологии нуждаются только коммерческие замыслы.

Многие сравнивают наступление 3D с двумя предыдущими «революциями» — появлением звука и цвета.

Нет, нет. Звук и цвет — части основательной фундаментальной культуры, которая базируется на музыке и живописи. А 3D — просто одна из «красок», одна из технических версий изображения. Аттракцион для школьников средних классов.

Серьезное кино опирается на литературу и другие искусства. Но чтобы адекватно воспринимать его, надо обладать определенными знаниями. Как вы оцениваете гуманитарный уровень современного зрителя?

Он, без сомнения, ниже, чем в 1980-е годы, когда я начинал. Я не завидую моим молодым коллегам-режиссерам, которые с прекрасными, благородными помыслами приходят в кинематограф. Мы существовали в условиях, когда высокое кино — Бергман, Антониони — было востребовано. Оно благородно зависело от зрителя, потому что зритель был способен оценить результат, достигнутый большим мастером. Сегодня, к сожалению, ситуация иная.

Но ведь в век интернета человеку легче познакомиться с классикой кинематографа. Найти любой фильм можно не выходя из дома.

А что это меняет? Может, это даже и хуже, что легко достать. Найдет человек фильм, посмотрит, потом еще один посмотрит, так же легко ему доставшийся... И вообще, я бы не стал ставить людей в зависимость от кино. Все же кино не входит в число приоритетных, важных и образующих культурных областей. Это очень среднее по возможностям и персоналиям явление. Что кинематографист значит в сравнении с Достоевским, Ремарком, Толстым? Большая литература, на мой взгляд, куда важнее. Но сегодня в жизни людей чтение занимает ничтожно малое место. И это кажется мне симптомом очень серьезным, потому что он может иметь необратимые последствия. Скоро появится поколение, у которого даже нет инстинкта к чтению. И оно породит еще более дикое поколение. Современная цивилизация — это цивилизация не гуманитарная, а технологическая и техническая, это по всему видно.

У вас в ближайшее время должна выйти книга «В центре океана». Но прежде она была издана в Италии. Как так получилось?

Да, книга сначала вышла в Италии в очень хорошем большом издательстве, и ее уже переиздают. Там есть один мой сценарий, конспекты лекций по философии, которые я читал, есть литературные эскизы — я делал их для себя, собирал, сочинял: такая творческая лаборатория. Еще есть какие-то размышления о кино — об Эйзенштейне, об европейском кинематографе. Я не знаю, какова реакция на эту книгу, но, наверное, если идет второе издание, — реакция хорошая. Все же европейская читающая среда отличается от нашей. Я не очень хотел, чтобы эта книга вышла в России. Она, мне кажется, малоинтересна здесь. Как и я сам. И потом, я не литератор и никогда им не буду. Я, к сожалению, режиссер и останусь им еще какое-то время.

Не могу не спросить вас о недавнем каннском скандале с Ларсом фон Триером. Датский режиссер имел неосторожность в шутку назвать себя нацистом и признаться в симпатиях к Гитлеру.

Фон Триер позволяет себе вещи, которые русский никогда не позволил бы. А он — европеец, ну, пошутил так. Мне кажется, это шутка на грани, и время таким шуткам еще не пришло. Нацизм пока лежит в постельке и отдыхает, ждет своего часа, набирается сил. Таких постелек и кроваток много — это и Россия, и Германия, и Франция, и Англия. Нацисты есть по всему миру, и они просто ждут времени, когда им удастся проявить свои амбиции и заявить права на распоряжение нашими жизнями. Поэтому каждый более или менее взрослый человек должен понимать: есть вещи, которые опасно провоцировать, с которыми шутить — как малолетнего ребенка приучать к эротике. Я исключаю это право за каким бы то ни было деятелем науки, культуры и так далее. Но такова Европа, что Триер через некоторое время опять будет рукопожатен. Ведь Каннский фестиваль оставил картину в своей программе. А на мой взгляд, после того высказывания должен был просто закрыться.

Ларс фон Триер говорил на той пресс-конференции не только о нацизме, но и о Вагнере и Ницше. Музыка Вагнера играет большую роль в его конкурсном фильме «Меланхолия». Вы тоже замечательно использовали музыку Вагнера в фильме «Молох» — о Гитлере.

Мало кто в музыке мог так выразить конечность человеческой жизни. Может быть, потому что он был бесстрашным человеком. Может, потому что представлял другую культуру. А может, он просто не знал, что такое жизнь в тоталитарных условиях. Ведь у Шостаковича тоже есть эта тема, но у него она сопровождается страхом. Как будто сидит и ждет, что сейчас выломают дверь и ребятки в дурно пахнущих кожаных пальто заберут его, скрутят руки, увезут черт-те куда и будут кормить баландой тюремной. Он великий, гениальный, но страх этот у него во всем. Он не сдается, нет! Но он боится. А у Вагнера этого нет. Он гениален вот этой самой идеей смерти. Он смотрит ей в глаза. Ведет диалог.

Тема Гитлера и Второй мировой войны не раз затрагивалась в вашем творчестве. «Соната для Гитлера», «И ничего больше», «Молох», «Солнце». Недавно появилась информация, что вы собираетесь делать новый фильм о Второй мировой войне и это совместный проект с французами.

Да, сейчас идут подготовительные работы и поиск финансирования. Это очень серьезная работа, я ее ожидаю не без тревоги. Работаю с документами, с кинохроникой, изучаю поведение европейцев во Второй мировой войне. Почему европейцы не истребляли себя с такой яростью, как русских? Они все же берегли друг друга. Европейцы живут общей семьей. Что бы там ни говорили, они все равно в одном кафе из одной чашки пьют. Это будет документальный фильм, но там есть очень важный для меня «персонаж» — Лувр. Я хотел поразмышлять об искусстве, которое оказывается в объятиях военной истерии, военно-политического затмения.

Современная жизнь тоже вызывает у вас размышления. В частности, вы известны как защитник исторического облика Санкт-Петербурга. А сейчас начался новый виток скандала с башней "Газпрома" — теперь ее собираются построить на Охте.

В русском языке есть такое выражение: «не мытьем, так катаньем». Или «хождение лисы вокруг курятника». Я, честно говоря, никаких конкретных документов нового проекта не видел. Знаю только место, где это должно быть, и знаю, что расстояние до центра по закону там соблюдено. Но этот кол все равно будет торчать. Экономически для города и губернатора это, видимо, надо, потому что налоги-налоги-налоги. Петербург – очень бедный город, нужны богатые дяди, которые в кассу бросали бы копеечки и рублики. Но цена-то все равно велика.

Когда скандал с башней только начался, была закрыта ваша постановка «Орестеи» Танеева. Говорили, что это месть властей, руководство театра утверждало, что дело лишь в экономических причинах. Но так или иначе постановка не состоялась. Не планируете ее возобновлять ?

Нет, об этом даже разговоров не ведется. Время уже ушло. Я думаю, мне было бы правильнее принять приглашение из зарубежных оперных театров.

На Западе работать интереснее?

Конечно. Там есть возможность поработать с актером как с актером, а не как с носителем голосовых связок. Думать о музыке, о композиторе, а не о каких-то проблемах коммуникационных, социальных, как это было при постановке «Бориса Годунова» в Большом театре. Оркестранты, вокалисты подходили и спрашивали: «Александр Николаевич, можно мы уйдем сегодня с репетиции пораньше – нужно там сыграть и там сыграть...» Среди них были известные люди. Иногда я отпускал, иногда у меня уже не оставалось никакого терпения, и я говорил «нет». Но им казалось нормальным подойти к режиссеру и сказать, что они хотели бы уйти с репетиции.

А какие оперы вы хотели бы поставить на Западе?

«Травиату» я с удовольствием бы сделал. И очень хотел бы — «Евгения Онегина".