Фрагмент новой книги Дины Рубиной "Окна" предоставлен издательством "Эксмо".
Лет в восемь или девять я сбежала из пионерского лагеря, первого и последнего в моей жизни. Подробностей не помню; кажется, он был обкомовским, этот лагерь, и находился в предгорьях Чимгана, километрах в двадцати от города, где-то в районе Газалкента.
Меня туда пристроила по блату мамина подруга, и, усаживая меня в автобус, мама оживленно твердила, что на завтрак там дают икру и сервелат — это было основным доводом в пользу моего удаления из дома. Я же не понимала, кому и чем так помешала моя вольная беготня по окрестным улицам и дворам, чтобы запихивать меня в автобус с целой оравой горластых обормотов и так далеко увозить: растерянность кошки, выглядывающей из неплотно застегнутой сумки.
И недоумение: что мне этот сервелат? А скользкая соленая икра, медленно и жутко шевелящаяся, тогда просто внушала отвращение.
В лагере помню только утренние пионерские линейки и резь в глазах от хлорки, густо посыпаемой в чудовищном казарменном туалете с дырками в полу. Сейчас пытаюсь припомнить какие-нибудь издевательства или серьезную обиду, из чего бы состряпать убедительный эпизод, оправдывающий мой дикий поступок… Нет. Ничуть не бывало! Человеку, для которого главное несчастье — место в пионерском строю и общая спальня, незачем придумывать иные ужасы. Видимо, я просто не была создана для счастливого детства под звуки горна. Впрочем, я всегда игнорировала счастье.
Сбежала я на четвертый день, дождавшись отбоя. В темноте не удалось нащупать под кроватью сандалии, поэтому, бесшумно выбравшись через открытое окно на веранду, я отправилась восвояси босиком. Это было не страшно: кожа на ступнях за лето становилась задубело-нечувствительной. Пролезши через дырку в заборе и по остановке автобуса вычислив направление на Ташкент, я побежала по еще теплой от дневного жара асфальтовой дороге, сначала бодро и возбужденно (мне все чудилась погоня, так что, заслышав стрекот далекой машины, я сбегала с дороги и пряталась в кустах, а если их поблизости не было, просто падала лицом и животом в высокую придорожную траву, сильно пахнущую шалфеем и полынью), потом шла все медленней, затем, под утро, уже устало плелась…
Я шла, чувствуя направление внутренним вектором, как та же кошка, завезенная черт знает в какую даль…
Чем глубже в топкую вязкую ночь погружалось окрестное предгорье, тем выше и прозрачнее становилось небо над головой. Великолепная россыпь ярко мигающих тревожных звезд — игольчатый иней на гигантском стекле — пульсировала в невыразимой, несказанной вышине. Там шла бесконечная деятельная жизнь: неподвижными белыми прожекторами жарили крупные звезды; медленно ворочались, перемещаясь, маяки поменьше; суетливо мигали и вспыхивали бисерные пригоршни мелких огней, среди которых носились облачка жемчужной звездной пыли.
Все жило, все плыло и шевелилось, боролось, заикалось, требовало, вздымалось и опадало в той ужасающей, седой от звезд, бездне вверху… Там шла какая-то непрерывная контрольная по геометрии: выстраивались фигуры — окружности, углы и трапеции, а прямо в центре неба образовался квадрат — окно, довольно четко обозначенное алмазным пунктиром, и сколько бы я ни шла, то убыстряя, то замедляя шаг, это окно плыло и плыло надо мной, и мне казалось, что внутри своих границ оно содержит звезды более яркие, более устрашающие и одушевленные, и что наверняка где-то там, в другой вселенной, тоже идет по дороге одинокая и упрямая девочка, и над ней тоже плывет призывное это окно…
Я придумала себе, что там вот-вот что-то произойдет, мне что-то покажут в этом космическом окне, поэтому то и дело останавливалась, задирала голову и пристально следила за знаками, каждый раз обнаруживая удивительные события: новые вспышки завихрений, новые сообщества беспокойно мигающих звезд… Иногда я принималась энергично махать руками, подавая знаки той, другой девочке: а вдруг у них такая развитая цивилизация, что она меня видит в какой-нибудь космический телескоп?
Раза два-три за всю ночь темная дорога вливалась в какие-то населенные пункты, скудно освещенные десятком глухих фонарей. Каплями густого меда вдали теплились окна кишлаков, тянуло горчайшим дымом горящего кизяка, и разной высоты голосами перебрехивались псы, отвечая на дрожащий крик осла…
Я шла всю ночь; на рассвете добрела до трамвайного круга на окраине города, дождалась первого пустого трамвая и бесплатно (кондукторша очень испугалась, увидев меня) доехала до дома.
Впоследствии никто из знакомых, и родители тоже, не верили, что я прошла весь этот путь ногами.
— Тебя подвезли? — допрашивали меня. — На машине? На повозке? На велосипеде? Ведь ты не могла проделать босиком весь этот путь одна, да еще ночью…
Именно одной и ночью, молча возражала я, только одной и ночью можно было проделать этот долгий одинокий путь среди бушующих запахов предгорья, под бесконечным и бесчисленным воинством планет, комет и астероидов, что так страшно и глубоко дышали и сражались в небесном окне над моей головой…
Эта дорога домой под лохматым от звезд горным небом, запахи чабреца, лаванды и горчащий дым кизяка от кишлаков, дрожащий, страдающий крик осла на рассвете — все это, при желании возбуждаемое в моей памяти и носовых пазухах в одно мгновение, останется со мною до последнего часа.
Именно в ту ночь я стала взрослой — так мне кажется сейчас. Мне кажется, в ту ночь возвращения домой под невыразимо ужасным и невыразимо величественным небом я поняла несколько важных вещей.
Что человек одинок.
Что он несчастен всегда, даже если очень счастлив в данную минуту.
Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного — недостижимого окна-просвета в другие миры…
Отчетливо помню лицо отца, который открыл мне дверь часов в шесть утра. За ним с воплем выбежала мама в ночной рубашке: не ждали…
Почему-то меня не отлупили. Выяснять сейчас у мамы причины этого считаю бестактным, да она и сама вряд ли помнит. Но подозреваю, что отец мне втайне сочувствовал: он и сам господин не из компанейских. Мама же причитала, ужасалась, сокрушалась. Дело, конечно, не в сервелате и не в «горном воздухе для здоровья», а просто — это ж уму непостижимо: да любому бы ребенку… да другой мечтал бы о таком счастье… и вообще, полюбуйтесь на это чудо — разве это нормальная девочка?
Я молча прошла в узкую, как пенал, «детскую», где спали мы с сестрой, и легла на свой диван с одним валиком в головах; другой я давно отбрыкнула удлинившимися за год ногами.
Мимо меня плыли темные поля с рассветными огоньками далеких окон, на пепельном небе замирали и гасли звезды, асфальт под босыми ногами давно остыл. Я шла и шла, и была главной осью Вселенной, крошечным колышком, вокруг которого вращались бездонные, беспросветные, раз и навсегда неизменные миры…
Что-то осталось во мне после того побега из пионерлагеря, после той длинной ночной дороги домой; я думаю — бесстрашие воли и смирение перед безнадежностью человеческого пути. Что увидела я — ребенок — в том неохватном, том сверкающем окне Вселенной, о чем догадалась навек?
Что человек одинок?
Что он несчастен всегда, даже если очень счастлив в данную минуту?
Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного, — недостижимого окна-просвета в другие миры?
Дина Рубина. Окна / Иллюстратор Борис Карафелов. М.: Эксмо, 2012
«Мы разучились всматриваться, вслушиваться»
Писательница Дина Рубина приехала в Москву, чтобы представить свою новую книгу «Окна». О сборнике она рассказала Лизе Новиковой сборнике она рассказала сборнике она рассказала сборникое
- Почему именно «Окна»?
- Последние годы я тяжело работала над тремя романами моей трилогии «Люди воздуха». Все это книги с напряженными сюжетами, герои которых действуют в атмосфере сгущенного, почти выкачанного воздуха. А поскольку писатель всегда живет в атмосфере своих книг, то я, похоже, слегка задохнулась. Что мы все делаем, когда чувствуем, что не хватает воздуха? Мы распахиваем окна, иногда даже инстинктивно.
Я вдруг обнаружила, что в моих загашниках есть немло разных заделов с «оконными» сюжетами. Возможно, и не обратила бы на это внимания. Но так сложилось, что мы перевозили картины моего мужа, художника Бориса Карафелова, в новую мастерскую. Мы построили ее на втором этаже, там большое окно, и вообще вся комната наполнена светом. И чуть ли не в каждой его картине – окно. Так родилась идея этой книги: новеллы, в каждой из которой знаковый образ окна и много картин, которые дополняют, обогащают свежим светом пространство книги.
В этой книге - воздух Крита, карнавальный воздух Венеции, горный воздух швейцарской деревушки, знойный воздух моего ташкентского детства.
Эта книга – отдохновение. Потому что с каждой новеллой я переживала некое душевное преображение, без которого невозможно проникновение в судьбы героев.
- Сколько окон нужно открыть, чтобы больше не задыхаться?
- Мне хотелось написать такую книгу, читая которую человек вдруг захотел бы прислушаться к своему внутреннему голосу. Мы ведь оглушены, мы, жители мегаполисов, и не только мегаполисов, мы – инвалиды нашей суперэлектронной, суперновостной, супертехнологичной, суперполитичной цивилизации. Мы даже не замечаем, что от наших барабанных перепонок остались лохмотья. Мы разучились всматриваться, вслушиваться.
Мне бы хотелось, чтобы читая новеллу о венецианском карнавале, читатель услышал плеск воды в канале. Может быть, ужаснулся бы при мысли о человеке, вставшем на подоконник шестого этажа. Это я вам перечисляю героев моих новелл. Всего в книге 9 новелл и 54 картины.
- Что касается "суперполитичности", сегодняшняя всеобщая политизированность – она скорее эмоциональная, а не рациональная. Как вы думаете, возможен ли сюжетный поворот в сторону более «скучной» гражданской активности?
- Я стараюсь не обсуждать политические темы. Мне кажется, когда каждый человек поймет, что от его действия, от того, что он проголосует за кандидата, которого считает достойным в данное время, и его голос чего-то будет стоить, - только тогда в России и будут продвигаться нормальные политические процессы.
- Вы выглядываете из окон, но люди больше любят именно заглядывать в окна. И чаще всего это «окно» - экран компьютера или телевизора.
- Видите, ваше воображение немедленно стало работать. Так что вы понимаете, как действовало мое воображение. Как только я стала думать об окне, я поняла, это очень грозное предупреждение нашей цивилизации. Иногда писатель, как кошка, как животное, ищет необходимую ему на данном этапе творческого развития тему. Возможно, поэтому мне захотелось опереться на картины. Мне не нужны были иллюстрации, я вообще против иллюстраций. Мне нужно было дополнение, обилие воздуха.
- Заглянешь в чужие окна, дальше начинаются сплетни, что с ними делать?
- Ну что вы, что вы, сплетни – это же кровообращение общества. Когда люди перестанут интересоваться друг другом, неважно, в чем это выражается, в сплетне, в какой-то тяге к разговору, к какой-то интриге, - тогда закончится история искусства вообще. Вспомните замечательные сюжеты, античные, средневековые, - все основано на рассказанной сплетне. Все-таки это жгучий интерес к личности другого, к любви другого. Это очень целебно для нашего общества
- Тему «двойничества» вы всесторонне рассмотрели в прошлых романах. Она исчерпана, или присутствует и в новой книге?
- Это очень важный для меня вопрос. Меня страшно интригует тема двойничества. В новом романе, который я сейчас пишу, который выйдет в двух книгах и будет называться «Русская канарейка», - там тоже история двух семей, совершенно разных, живущих в разных городах, но тем не менее - связанных. И тут я опять возвращаюсь к кружению смысла вокруг похожих ситуаций. В новых новеллах есть окошки раскрытых нот, двойные окошки венецианских палаццо. Думаю, эта тема не оставит меня в покое, возможно, до самого конца.
- Ваши поклонницы как будто хотят быть похожими на вас, увидеть все эти «палаццо» вашими глазами, стать вашими «двойниками». Вас это не тяготит?
- Меня спасает лишь одно. Когда я когда работаю над книгой, я ни о ком не думаю вообще. Я думаю только над текстом.
Я получаю много писем, с огромным насыщением эмпатией. В процессе прочтения моих книг что-то кому-то внушается. Иногда я получаю письма от сумасшедших людей, такое случается. А иногда - от очень умных тонких людей, которые проникают, как-то творчески относятся к книгам. Я на самом деле люблю своих читателей. Естественно, после того, как закончена книга, поставлена точка.
- А вы могли бы вести что-то вроде рубрики «ответы на письма читателей», которая обычно достается журналистам. Писательское мнение смотрелось бы более весомо?
- Да, если это близкие мне люди, я немедля начинаю разруливать ситуацию. Я как раз тот человек, что начинает «вести шахматную партию», куда пойти, что сказать, когда немедленно написать жалобу, идти к адвокату. Я думаю, что это чисто писательское. Я так давно «строгаю эти табуретки», так давно пишу книги, что любая проблема воспринимается мною как приглашение к строительству сюжета.
- Вот, например, вопрос: «как перестать беспокоиться и начать жить»?
- Да мне самой этого не хватает, я сама вечно мчусь куда-нибудь. Я в жизни очень напряжена, взвинчена. Книга и задумана как отдохновение. Причем не такое, мол, поработала, наваяла три романа, а сейчас прилягу отдохну на мелочах, нет. Мое спасение – работа.