Когда Джулиан Барнс получил за "Предчувствие конца" Букеровскую премию, из новостных сообщений было довольно сложно понять, о чем, собственно, роман.
Немолодой человек узнает, что по завещанию ему должен достаться дневник друга, который давно покончил жизнь самоубийством. Компактный роман, не слишком захватывающая пенсионерская история, - однако Джулиану Барнсу удалось не только удержать читателя в напряжении, но и заставить критиков обойтись без спойлеров.
Мы привыкли раскладывать ход человеческой жизни по временам года: есть весенний расцвет, а есть осеннее угасание. Джулиан Барнс, назвавший своего главного героя Уэбстером, по имени знаменитого словаря, предлагает рассматривать судьбу как филологическую загадку.
Название романа отсылает к одноименной книге известного английского литературоведа и влиятельнейшего критика Фрэнка Кермоуда. Теория Кермоуда, если пересказывать ее упрощенно, такова: ход времени хаотичен, несмотря на видимую упорядоченность вечного «тик-так».
Наша задача – самим обозначить «романы» своих жизней. Завязка, кульминация, перипетии, кому сколько хватит, развязка, - в общем, надо придать сюжету завершенность. Это и будет очеловечивание времени.
К первым главам своей истории Тони Уэбстер примеряет стилистику традиционного реалистического романа, которая как нельзя лучше подходит для описания школьных будней компании безобидных заговорщиков:
Герои как будто ждут какого-то знака, неожиданного сообщения или встречи с таинственным незнакомцем, которые, словно в романе Диккенса, уж точно окажутся неслучайными. Выпадает им отнюдь не самое мистическое или пикантное знамение: старшеклассник кончает жизнь самоубийством.
Потом выясняется: тот мальчик слишком рано стал отцом и испугался ответственности. Эта история еще больше укрепляет Уэбстера и его друзей в простой мысли: есть настоящие герои, хоть трагедий, хоть бытовых драм. А есть - наблюдатели, зеваки, «нити занавеса».
Потом в этой истории будет и самоубийство, и нежелательная беременность, и тайна, и даже сбывшееся проклятие, - но не совсем в ожидаемой комбинации. На роль героя сразу выдвигается лишь один из этой компании — Адриан:
Про себя Уэбстер довольно рано понимает: он зауряден. А значит, комок однообразных тревог и забот крутится в его голове, словно белье в стиральной машине. Он никак не может уловить, что такое данное ему время, отправляет своим друзьям полное изощренных проклятий письмо, не понимая, что в этот момент его жизнь переключается в регистр античной трагедии, и он, заурядный Уэбстер, выдвигается на роль карающего небожителя. В момент, когда проклятия сбываются, герой опять находится внутри банальной мелодрамы, но уже ничего не может изменить.
Именно мастерство управления романным временем, темпом повествования снискало славу самому Джулиану Барнсу. «Предчувствие конца» - это элегантно выстроенный двухчастный роман, а не растянутая повесть.
Роман не «распухает» потому, что сидит на «диете Кермоуда». Если бы еще и перевод был более адекватен, «Предчувствие конца» можно было бы поставить в один ряд с «На берегу» Иэна Макьюэна. Вряд ли мы, обманув время, сможем почувствовать себя читателями высокой классики, но во всяком случае уж точно – читателями настоящего букеровского романа.
История как самообман побежденных
Всю неделю я пытался высвободить какие-нибудь новые воспоминания о Веронике, но безуспешно. Не иначе как перестарался, перенапряг мозги. Пришлось раз за разом прокручивать то, что имелось: давно знакомые образы и недавние поступления. Поднося их к свету, поворачивая так и этак, я хотел узнать, не наполнились ли они другим смыслом. Я взялся за переоценку самого себя в молодости, насколько это возможно. Спору нет, я был глуп и наивен — как все; но у меня сейчас хватило здравого смысла не педалировать эти качества, потому что такая критика неизбежно перерастает в бахвальство: вот, мол, каким я был — и каким стал. Я старался соблюдать объективность. Та версия наших с ней отношений, которую я пронес сквозь годы, в свое время была для меня единственно подходящей. Раненное изменой молодое сердце, исстрадавшееся молодое тело, униженный молодой индивидуум. Как там ответил старина Джо Хант, когда я с видом знатока объявил, что история — это ложь победителей? «Не будем забывать, что история — это также самообман побежденных». Вспоминаем ли мы этот тезис, когда речь заходит о частной жизни?
Ниспровергатели времени говорят: сорок — это не возраст, пятьдесят — самый расцвет, шестьдесят — это новые сорок, и так далее. Я твердо знаю одно: есть время объективное, а есть субъективное, которое ты носишь на внутренней стороне запястья — там, где пульс. И твое собственное, то есть истинное время, измеряется твоими отношениями с памятью. Потому-то и приключилась та странность: когда на меня вдруг нахлынули эти новые воспоминания, ощущение было такое, будто время ненадолго повернуло вспять. Как река, ненадолго устремившаяся вверх по течению.
Конечно, приехал я слишком рано; пришлось выйти на предыдущей станции, чтобы убить время за чтением бесплатной газеты. Вернее, за тупым перелистыванием. Потом я доехал до пункта назначения и поднялся на эскалаторе в наземный вестибюль, расположенный в совершенно незнакомом районе Лондона. Пройдя через турникет, я увидел характерную фигуру и позу. Вероника мгновенно развернулась и пошла к выходу. Я поспешил следом, мимо автобусной остановки, в какой-то переулок, где она отперла машину. Сев на пассажирское место, я огляделся. Она уже включала зажигание.
— Надо же. У меня тоже «фольксваген-поло».
Она не ответила. В этом не было ничего удивительного. Насколько я знал и помнил, пусть даже мои сведения устарели, Веронику никогда не интересовали машины. И меня, кстати, тоже; хорошо еще, что я воздержался от комментариев.
Хотя день близился к вечеру, стояла жара. Я открыл свое окно. Стрельнув глазами сквозь меня, Вероника нахмурилась. Окно пришлось закрыть. Что ж, ладно, сказал я про себя.
—Мне тут вспомнилось, как мы ездили смотреть севернскую волну.
Ответа не было.
—Помнишь? — (Она помотала головой.) — Действительно не помнишь? Мы всей бандой ездили аж в Минстеруорт. Светила луна...
—Рулю,— бросила она.—Конечно, конечно.
Если ей так угодно. В конце-то концов, она меня везла. Я стал смотреть в окно. Лавчонки, торгующие всяким барахлом, дешевые забегаловки, букмекерская контора, очередь к банкомату, женщины с выпирающими жировыми складками, шлейфы мусора, горланящий безумец, тучная мамаша с тремя раскормленными детишками, рожи всех цветов кожи, все нормально, оживленная лондонская улица.
Фрагмент романа Джулиана Барнса "Предчувствие конца предоставлен издательством «АСТ».
Перевод с английского Елены Петровой