Согласны с чувствами души: почему мы до сих пор верим в суеверия

Книга недели: почему мы верим в приметы
Лидия Маслова
Фото: РИА Новости/Владимир Астапкович

Книга Сергея Антонова представляет собой сборник из 28 наиболее живучих и популярных по сей день народных примет, расположенных в алфавитном порядке и объединенных важной идеей: какими бы нелепыми и смешными ни представлялись те или иные суеверия нашему просвещенному современнику, они являются неотъемлемой частью русского культурного кода. Книгу недели изучала критик Лидия Маслова, специально для «Известий».

Сергей Антонов

«Неверные приметы»

Москва: МИФ, 2026. — 176 с.

Рассуждая о склонности человека к вере в некие иррациональные механизмы, якобы управляющие его жизнью, Антонов иногда привлекает и иностранных специалистов, например, американца Роберта Мертона, главным вкладом которого в социологию является концепция самосбывающегося (или самоисполняющегося) пророчества. Она была изобретена в 1948 году и с тех пор ничуть не утратила актуальности в силу человеческой способности к самовнушению: «...убеждение человека в том, что некое событие обязательно произойдет, начинает напрямую влиять на поведение, а оттого и происшествие действительно случается».

Обложка книги «Неверные приметы»

Именно по такому принципу, считает Антонов, работают многие народные приметы — ожидания людей так или иначе формируют реальность, изменения в которой постфактум мозг привязывает к будто бы замеченным ранее «знакам судьбы». Главная цель такой мозговой активности — внести в человеческую жизнь, которая во многом состоит из неконтролируемого хаоса и непредсказуемых случайностей, успокоительное ощущение хоть какого-то порядка и тем самым снизить тревожность: «Приметы — не набор глупых запретов или инструкций. С их помощью люди пытались объяснить окружающий мир, который был сложным, странным и часто опасным. Да, такой метод несовершенен, он часто сбоит, здесь причина путается со следствием, а неодушевленные предметы наделяются собственной волей. Зато так можно снизить тревогу и жить, а не только выживать».

При этом Антонов считает важным разграничить приметы и суеверия, даже на чисто языковом уровне: если «суеверие», включающее в себя церковнославянское «суе» (то есть суетное), означает веру в пустое и тщетное, то «примета», однокоренная с глаголом «примечать» (то есть обращать внимание, чтобы запомнить) — это «результат многовекового наблюдения, эмпирического опыта, который передается из поколения в поколение».

Фото: Global Look Press/Isai Hernandez

Поэтому стыдиться своей веры в приметы совершенно не стоит, успокаивает автор книги, тем более что этого не стеснялись лучшие умы человечества — одним из самых важных авторитетов тут становится А.С. Пушкин, чья суеверность общеизвестна: он «никогда не садился за стол, если за ним собиралось тринадцать человек, не оставался в комнате с тремя горящими свечами (считалось, что это предвещает смерть) и не шел первым, если дорогу перебежал заяц». Популярный исторический анекдот, будто бы именно заяц помешал поэту попасть на восстание декабристов, Антонов оставляет за пределами книги, но замечает, что Пушкин плодотворно использовал народные приметы и поверья в своих лучших произведениях — в «Пиковой даме», «Евгении Онегине», «Руслане и Людмиле».

Да и сам Антонов активно черпает из художественной литературы иллюстрации для описания каждой из выбранных им примет, которое предваряется длинным эпиграфом. Иногда, правда, литературный фрагмент оказывается выбран волевым решением и не имеет непосредственного отношения к примете, а вставлен, как признается сам автор, «чисто ради сохранения консистентности повествования», как, скажем, цитата из «Золотого ключика», в которой Карабас Барабас кладет горсть золотых монет в туфлю начальника полиции. Этот пассаж привязан к примете «Пятак под пятку положить — к удаче на экзамене», и более подходящего литературного примера Антонову просто не подвернулось.

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем

Зато наилучшим образом соответствует примете «В мае жениться — только маяться» выдержка из романа Даниила Гранина «Зубр», где говорится об отношениях двух персонажей, чей брак казался окружающим психологическим мезальянсом: «Роман произошел бурно и непредвиденно для всех, кто сватал Колюшу за девиц, более подходящих ему по характеру, по положению, по росту. Лелька была выше его на пол головы и полной противоположностью характером. Никто не думал, что они уживутся. В мае не положено жениться: всю жизнь маяться будут». Происхождение этой приметы, объясняет Антонов, уходит своими корнями в те времена, когда весь быт русского крестьянина был жестко привязан к сельскохозяйственным работам, поэтому в мае, когда необходимо было начинать посевную, тратить время на многодневные свадебные гулянья было просто некогда.

Аналогичным образом «включить рацио» и найти очередной примете убедительное бытовое объяснение автору книги удается практически всегда. «Почти всегда любое суеверие несет за собой какое-то практическое объяснение», — пишет Антонов, не устающий такие объяснения находить. Скажем, известная метеорологическая примета о том, что низко летающие ласточки — к дождю, имеет конкретное научное обоснование: «...перед осадками атмосферное давление падает, а влажность воздуха повышается. У мелких насекомых, которыми питаются ласточки, намокают крылья, они опускаются ближе к земле, и ласточкам приходится охотиться на той же высоте».

Фото: РИА Новости/Константин Чалабов

Чуть сложнее, но потому и интереснее, обстоит дело с приметами, которые не основываются на наблюдениях за природой, а связаны с использованием бытовых предметов, традиционно имеющих особый магический статус, например, швейной иголки. О ней идет речь, когда Антонов анализирует примету «Зашивать одежду на человеке нельзя — память зашьешь». Тут исследователь погружает русскую народную примету в международный мифологический контекст, напоминая, что шитье (наряду с прядением и ткачеством) воспринималось как метафора управления судьбой еще и у древних греков, у которых богини судьбы Клото, Лахесис и Атропос, которые пряли нити человеческих жизней. А их славянским аналогом были три «рожаницы», каждая из которых отвечала за свой этап в судьбе новорожденного младенца. Поэтому зашивание одежды прямо на человеке подсознательно ассоциируется с возможностью «зашить судьбу», то есть «запереть плохо получившимся швом» чью-то будущую удачу.

Таким образом для впечатлительного человека опять-таки может включиться механизм самосбывающегося пророчества. Однако ничего страшного в этом опять-таки нет, поскольку для многих из упомянутых в книге примет существует своего рода «противоядие», позволяющее смягчить или даже вообще отменить их действие. А главное, что должно утешать суеверного читателя, это обнаруженный автором книги глубокий социокультурный смысл примет. Важная сторона суеверий, о которой редко говорят, но которой Антонов завершает свою книгу, — это способность объединять людей: «...когда делишься приметой с кем-то, ты не просто сообщаешь другому человеку некую информацию, а приглашаешь его примкнуть к своему культурному пространству».