Сочинения в жанре альтернативной истории в одно время были сверхпопулярны, однако в последние годы несколько, кажется, вышли из фавора и у читателей, и у авторов. Тем не менее молодая писательница Татьяна Дыбовская рискнула зайти в эти опасные воды, замахнувшись переписать наново самые важные страницы не просто истории, но литературной истории мира. Что получилось в результате, разбиралась критик Лидия Маслова специально для «Известий».
Татьяна Дыбовская
«Проект «Борода»
М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — 472 с.
Действие изощренно задуманного романа Татьяны Дыбовской происходит в двух основных измерениях. Первое — это последняя четверть XIX века, когда большой любитель Европы Иван Сергеевич Тургенев служит связующим звеном между русской и французской писательской средой. Второй сюжетный пласт разворачивается в современной Москве, где привлекательная блондинка Ольга Владимировна, учительница литературы, переживает «постразводный роман» с директором хлебозавода, познакомившись с ним в интерактивной игре «Мутная Полянка». По ее ироничному названию можно догадаться, что интересы участников сконцентрированы вокруг Льва Толстого, который в альтернативной истории Дыбовской служит главной причиной головной боли обер-прокурора синода Константина Петровича Победоносцева. Считая своим долгом спасти Россию от Толстого, слишком увлекшегося вредными социалистическими идеями, Победоносцев вынашивает планы тихой ликвидации великого русского писателя, которому хорошо бы «заблудиться на охоте да замерзнуть насмерть, либо в болоте утонуть», или попасть под лошадь. «Граф Толстой — чересчур влиятельная в России фигура, — рассуждает обер-прокурор. — В своем новом социалистическом качестве он хуже, чем бомба. Он ходячая национальная катастрофа».
Однако объединившиеся в любви к Толстому заклятые недруги Тургенев и Достоевский придумывают оригинальный способ спасения Льва Николаевича — в марте 1878 года он эмигрирует в Париж, где продолжает жить и творить под легендой Эмиля Золя, которого на самом деле никогда не существовало: это литературная фикция, созданная для смеху компанией шаловливых французских писателей. (По юмористической версии Дыбовской, всё, что вышло под именем Золя до «Западни» — первого «толстовского» романа, — сочинили Тургенев, Флобер, Доде и Гонкур-старший.)
Между тем в Ясную Поляну вместо графа Толстого отправляется его двойник — ставленник Победоносцева и Третьего отделения, графоман Михаил Михайлович Крыльцов, который по замыслу консервативного идеолога должен подхватить толстовское перо, чтобы проповедовать своим многочисленным почитателям «мирный непротивленческий социализм», исключающий всякие бунтарские поползновения: «Никаких акций. Никаких бомб и революций». При всей своей кажущейся заурядности Михаил Михайлович не только успешно справляется с писательской миссией, но даже и ухитряется зачать с презирающей его Софьей Андреевной очередного ребенка — во время отчаянной попытки отнять у нее ключ от толстовского стола с тайным дневником Льва Николаевича.
Секретный «Проект «Борода» по нейтрализации вредного толстовского влияния на российскую общественность вполне убедительно объясняет ту трансформацию Толстого, тот духовный перелом, в результате которого создатель великих «Войны и мира» и «Анны Карениной» превратился в посредственного автора назидательных душеспасительных сочинений. К ним современные персонажи Дыбовской довольно безжалостны: «Толстой, которого мы знали и любили, во второй половине своей жизни написал, может быть, не меньше, чем в первой. Но кто любит его именно за эту вторую половину? За всякую дрянь вроде «Воскресения», «Крейцеровой сонаты» и «Отца Сергия»? Никто. Потому что все три — ясное свидетельство, что и автор от нас, обычных людей, тоже был, мягко говоря, не в восторге. Не любил он нас. Терпеть не мог». В этом предфинальном концептуальном диалоге объясняется, что уехавший во Францию Толстой увез с собой всё свое человеколюбие, чтобы вложить его в натуралистические романы мифического Золя: «...ведь он — что в качестве русского графа, что в качестве французского буржуа — видел людей насквозь. Со всеми смертными грехами, со всеми пороками и слабостями».
Дыбовская забавно описывает те ухищрения, которые приходится предпринять эмигранту Толстому, чтобы привести свою внешность в соответствие французской легенде, в частности постричься, покраситься и потолстеть. Тургенев инструктирует Толстого: «...вы должны быть упитанны, потому что всем известно, что господин Золя имеет привычку обедать с господами Флобером, Гонкуром, Доде и Тургеневым, а эти четверо — обжоры преизрядные. Вы, любезный Лев Николаевич, по сравнению с нами просто непростительно худы. Так что на первое время — подушку под жилет, а после, уж будьте добры, постарайтесь сами поправиться». Но еще важнее — писательская мимикрия, перемена собственной манеры письма, адаптация к потребностям французской публики. И тут пригождается Флобер, которому Лев Николаевич не слишком понравился своей «буржуазной» наружностью («Да вы на вид совершенный буржуа, господин Золя», — только и сказал он, вложив в эту короткую фразу всё отвращение, которое, по-видимому, испытывал к этому сословию»), но тем не менее сокрушительным успехом романа «Западня» Толстой оказывается обязан именно совету циничного Флобера: «Натурализм, господин Золя, побольше жоп и ночных горшков — и, вот увидите, эта дрянная нация будет носить вас на руках».
Тем временем в Ясной Поляне идет напряженная идеологическая борьба, в том числе с участием куратора проекта «Борода» из Третьего отделения по имени Иван Ильич (это имя знаменитого толстовского персонажа-покойника будет не без издевательского остроумия обыграно позже). Куратор признает только социальную, идеологическую функцию литературы: «Притом к литературе как таковой он был глубоко равнодушен: кто-то там в кого-то влюбился, стрелялся, разорился, помер от инфлюэнцы — мелко, неинтересно. А вот сила, с какой большой писатель способен влиять на общественное мнение и даже менять его радикально, завораживала». В принципе, вслед за Иваном Ильичом следует признать, что в романе Дыбовской современные куски скорее относятся к мелковатой «литературе как таковой», где слишком много внимания уделено романтическим переживаниям Ольги, которая никак не может отвадить мужа, разговаривающего ямбом, как брошенный Васисуалий Лоханкин.
Пожалуй, одна из самых интересных и трогательных линий романа Дыбовской связана с так и не состоявшейся встречей (или хотя бы письменным контактом) между двумя главными иконами русской литературы — Толстым и Достоевским. Во второй половине книги современная сюжетная линия закручивается вокруг поисков ценнейшего артефакта — пропавшего письма, написанного Толстым Достоевскому из Парижа и в ходе разных приключенческих перипетий оказавшегося вложенным в черновую рукопись «Братьев Карамазовых» (как известно, именно этот роман Достоевского Толстой жаждал прочесть перед смертью). В тексте самого письма, как его представляет Дыбовская, есть привкус некой женской сентиментальности («...я плакал, читая ваших «Братьев Карамазовых», и ощущал такую любовь к России, какой никогда не испытывал, когда мне было позволено жить в ней»), тем не менее сама мысль о том, что два титана русской литературы могли бы пообщаться таким образом, будоражит воображение даже больше, чем успешная карьера Льва Толстого в качестве французского натуралиста, бесстрашно исследовавшего жизнь парижского рабочего класса и падших женщин.