Главный страх директора Большого Московского цирка, народного артиста России Эдгарда Запашного — прожить жизнь зря. Именно это заставляет его каждый день ставить новые рекорды, добиваться строительства нового Большого Московского цирка, возвращать российское цирковое искусство на мировую арену и спорить с чиновниками. В интервью «Известиям» Эдгард Запашный накануне своего 50-летия рассказал, почему с хищниками ему проще, чем с людьми, зачем идет к званию мастера спорта в жиме лежа и почему мечтает о белом медведе.
«Президент уже не раз в своих выступлениях говорил о цирке»
— Мы говорим в преддверии вашего 50-летия. Многие к таким датам относятся особенно трепетно. С какими мыслями вы подходите к этому рубежу?
— Если честно, ни с какими. У меня вообще такое ощущение, будто меня обязывают отметить юбилей. Я не сторонник того, чтобы привлекать к себе внимание датами. На протяжении всей жизни стараюсь быть замеченным в хорошем смысле слова благодаря своим делам. А юбилей... С учетом обстоятельств, связанных с СВО, у меня совершенно нет желания устраивать большое пиршество, праздник и веселье. Это меня очень сильно сдерживает.
А друзья, семья, коллеги, наоборот, убеждают, что праздник всё-таки нужен. Мы решили отметить юбилей в легкой форме. Мой брат Аскольд придумал сделать спектакль «Совсем большой», приуроченный сразу к двум датам: моему 50-летию и 55-летию Большого Московского цирка.
— Юбилей — это еще и повод подвести итоги. Почти 14 лет вы руководите Большим Московским цирком. Что считаете главными достижениями этого времени?
— Во-первых, я счастлив, что уже много лет являюсь его директором. Мы с братом возглавляем команду, которая, на мой взгляд, работает в лучшем цирке мира. И говорю я это совершенно осознанно. Здесь трудятся замечательные люди, искренне влюбленные в цирк, посвятившие ему всю жизнь. Есть сотрудники, которые работали еще задолго до моего прихода, есть те, кто пришел вместе со мной или уже после моего назначения. Все они большие профессионалы. Для меня огромная честь руководить таким коллективом.
Главное — мы существенно повысили престиж Большого Московского цирка. Сегодня он находится уже на совершенно другом уровне узнаваемости как в России, так и за ее пределами.
Второе важное достижение — цирк наконец оказался в поле зрения людей, принимающих государственные решения. Президент уже не раз в своих выступлениях говорил о цирке. Раньше такого практически не было. Не припомню, чтобы Борис Ельцин вообще произносил слово «цирк», разве что во время вручения государственных наград. Сейчас ситуация изменилась.
— При этом сегодня невозможно не говорить о культуре отмены. В театре, опере, классической музыке российские артисты столкнулись с серьезными ограничениями. Насколько это коснулось цирка?
— К сожалению, коснулось и нас. У нас возникли серьезные проблемы с рядом зарубежных партнеров, прежде всего с Международным цирковым фестивалем в Монте-Карло, который одним из первых отказался от сотрудничества с Россией. Есть и другие европейские цирки, которые в одностороннем порядке разорвали уже действовавшие контракты.
Кто-то хотя бы позвонил, объяснил ситуацию, извинился. Ясно, что на многих оказывалось серьезное политическое давление. К таким людям мы отнеслись с пониманием. Но организаторы фестиваля в Монте-Карло предпочли просто разорвать отношения, даже не объяснившись. Поэтому между нами возникла достаточно жесткая информационная конфронтация. По-человечески мы такого отношения не оценили.
При этом есть и позитивные примеры. Международный цирковой фестиваль в Испании уже пригласил наших артистов. Мы продолжаем активно сотрудничать с Китаем, Монголией, Корейской Народно-Демократической Республикой и Казахстаном. Сейчас начинаем совместную работу с Венгрией. Совсем недавно к нам приезжали директора Венгерского и Парижского цирков. Ситуация остается непростой, но она далеко не однозначная. Политика, конечно, влияет и на культуру, и на цирковое искусство, однако профессиональные связи сохраняются.
«Современный зритель привык к другому уровню комфорта»
— Что сейчас происходит с проектом нового здания Большого Московского цирка?
— Этот вопрос, наверное, правильнее адресовать департаменту культуры и департаменту строительства Москвы. Именно они курируют строительство. Мы знаем, где находится площадка, видим, что территория уже огорожена, работает техника, начались подготовительные работы. Но будут ли переноситься сроки в зависимости от различных обстоятельств, связанных с СВО, мне сейчас сложно сказать. Поэтому не хотел бы давать какие-то конкретные обещания.
— Юрий Никулин вспоминал, что, когда строился новый цирк на Цветном бульваре, он очень переживал, удастся ли сохранить его душу. Не возникает ли у вас похожих опасений?
— Нет. Мы говорим не о переносе старого цирка в новое помещение, а о создании совершенно нового культурного объекта. Это будет еще один цирк в Москве. Я вообще не вижу смысла пытаться переносить какую-то мифическую душу из одного здания в другое. Это будет абсолютно самостоятельная площадка, которая по своим возможностям превзойдет многие мировые арены. Мне кажется, должна родиться новая звезда, а не появиться копия старой.
А вот что делать с нынешним зданием Большого Московского цирка — это действительно важный вопрос. Вот тогда уже можно будет говорить о сохранении истории, атмосферы, памяти этого места. Но пока мы к этому разговору еще не подошли.
— Что для вас сегодня сложнее: войти в клетку к хищнику или убедить чиновников принять нужное решение?
— Как ни цинично это прозвучит, но с хищниками мне проще, чем с чиновниками. Я получаю удовольствие от работы с животными, даже отдыхаю. Здесь все правила давно понятны. Я знаю их язык, понимаю их поведение, и они абсолютно честны в своих эмоциях.
А вот когда ты знакомишься с человеком, которого только назначили, а он в последний раз в цирке был примерно никогда, это приводит к определенными трудностям. Я полностью разделяю позицию нашего великого Никиты Сергеевича Михалкова, который недавно на заседании Госсовета говорил, что кино должны развивать люди из индустрии.
У нас ведь существует профессия чиновника. Такого человека можно поставить руководить практически любой сферой. Сегодня он работает здесь, завтра — совершенно в другой отрасли. Но культура — это очень сложный организм с тонкой внутренней организацией. Ее нужно понимать. В нее нужно погружаться. Мы это уже проходили в системе Росгосцирка, когда несколько генеральных директоров подряд вообще никогда не занимались цирком. В результате они довели компанию до 1,5 млрд убытка. Сейчас, к счастью, ситуация стабилизировалась.
Конечно, есть и прекрасные руководители, которые действительно поддерживают цирк. Я приведу пример с «Пушкинской картой». Мне дважды пришлось обращаться к президенту и объяснять, почему цирк обязательно должен войти в эту программу. После первого разговора кто-то сумел убедить Владимира Владимировича, что цирк туда включать не нужно. Но я был уверен в своей правоте и через некоторое время снова поднял этот вопрос. Во второй раз президент меня услышал. Наверное, сыграло роль и мое упорство. Видимо, он уже сам глубже погрузился в тему и не пошел на поводу у тех, кто пытался нас исключить из этой программы.
— Если бы вам предложили решить одну главную проблему российского цирка в ближайшие годы, что бы вы назвали?
— На первое место я бы поставил состояние имущественного комплекса по всей стране. У нас есть цирки, которые уже законсервированы. Очень тяжелая ситуация в Краснодаре, Пензе, в Уфе. Есть и другие города, где здания продолжают работать, но, заходя туда, понимаешь: на этих креслах, под этими люстрами еще Никита Сергеевич Хрущев сидел.
Современный зритель привык к другому уровню комфорта. Если человек приходит в зал, где всё выглядит так же, как 50 лет назад, второй раз он, скорее всего, уже не придет. Тем более если ребенку приходится идти в туалет, который последний раз ремонтировали в 1970-х.
К сожалению, это проблема многих региональных цирков. Поэтому нужна большая государственная программа — и по капитальному ремонту зданий, и по реконструкции общежитий для артистов. Нужно понимать, что цирковые артисты приезжают в города семьями, зачастую с маленькими детьми. Они живут там по месяцу, по два, поэтому условия проживания имеют огромное значение.
«И я всё-таки верю в Терминатора»
— Сегодня многие деятели культуры говорят, что им приходится конкурировать с гаджетами и короткими видео за внимание детей. Цирк ощущает эту конкуренцию?
— И да, и нет. Конечно, мы все живем в мире, где гаджеты постепенно поглощают человека. Я сам иногда ловлю себя на том, что телефон присылает отчет: на этой неделе вы слишком много времени провели перед экраном. И я понимаю, что виртуального мира в моей жизни становится слишком много. Это неправильно.
Если взрослый человек становится жертвой такой зависимости, то ребенку еще сложнее. Для него интернет действительно полон гораздо больших соблазнов. Но почему я сказал и «да, и нет»? Сейчас каждый день идет наше шоу «Идол». Когда в зале полностью гаснет свет, что я должен увидеть? Если бы зрители сидели в телефонах, весь зал светился бы экранами. Но этого нет. На 3300 мест я вижу лишь единичные светящиеся телефоны. И меня это очень радует.
Мне кажется, постепенно наступает усталость и от гаджетов, и от ИИ. Я вообще убежден: чем больше вокруг нас будет искусственного, тем сильнее люди начнут ценить настоящий человеческий труд. Даже интернет постепенно начинает разочаровывать. Сегодня смотришь ролик, где человек обнимает льва или тигра, и первая мысль — уже не восхищение, а вопрос: это настоящее или нейросеть? В итоге становится просто неинтересно. Раньше мы моментально пересылали друг другу подобные видео. Сейчас уже думаешь: а вдруг подделка. И не отправляешь.
— При этом государство, наоборот, активно вкладывается в развитие отечественных ИИ-программ. Насколько такие технологии могут быть полезны цирку?
— Искусственный интеллект вполне может быть полезен. Ведь цирк — это не только работа на манеже. Это еще свет, звук, сценография, постановка шоу. Если современные технологии позволяют быстрее или дешевле создать новый проект, как директор я, конечно, буду этим пользоваться.
Но полностью заменять людей ИИ не должен. Человеческий труд нельзя обесценивать. В конце концов, нейросети развиваются только потому, что опираются на огромную базу знаний, созданную людьми. Они всё равно используют результаты нашего труда. А человеческая мысль всегда останется непредсказуемой. И последнее: я всё-таки верю в Терминатора.
— Боитесь восстания машин?
— Я бы не сказал, что боюсь. Скорее считаю, что такую вероятность нельзя исключать. Недавно общался с сотрудниками одного из крупнейших банков и привел им простой пример. Я пришел в бар, протянул 2 тыс. рублей наличными, а мне отвечают: «У меня нет сдачи. В кассе просто нет столько наличных».
И тогда я спросил банковских работников: представьте, что однажды всем одновременно приходит сообщение: «У вас на счете ноль рублей». Допустим, какой-нибудь очень умный парень, сидя дома, запускает вирус в банковскую систему.
Что тогда? Мы приходим в банк, а нам отвечают: «У нас тоже всё обнулилось». Как мы будем жить дальше? Сегодня мы настолько сильно доверили свою жизнь компьютерам, что сами становимся зависимыми от них. Мы сами постепенно избавляемся от всего материального. Не будет ни наличных денег, ни каких-либо физических подтверждений.
А если подобные технологии окажутся еще и связаны с военной сферой, и искусственный интеллект начнет самостоятельно принимать решения, связанные с применением оружия, — вот тогда это уже настоящий «Терминатор». Я вполне допускаю такую возможность. Неконтролируемый запуск какого-нибудь стратегического вооружения — и последствия могут оказаться катастрофическими.
«Больше всего боюсь прожить жизнь зря»
— А есть ли вещи, которых вы действительно боитесь?
— Каких-то навязчивых страхов или фобий у меня нет. Я вообще стараюсь смотреть на жизнь достаточно реалистично. Конечно, как любой нормальный человек, боюсь, что что-то может случиться с моей семьей, друзьями, близкими людьми. А если честно, то больше всего боюсь прожить жизнь зря. Хотя, наверное, уже не прожил.
Мне бы очень не хотелось, чтобы в конце мне кто-то сказал: «А зачем ты вообще был на этой планете? Что полезного сделал не только для себя?» Наверное, именно этот вопрос постоянно держит меня в тонусе. Надо работать. Быть полезным. Надо делать что-то, что действительно двигает жизнь вперед.
— Видимо, поэтому вы несколько дней назад установили личный рекорд в жиме лежа в 160 кг.
— Помните программу «Тачка на прокачку»? Там в одном выпуске в машину встроили телевизоры прямо в бамперы. И ведущий спросил механика: «Зачем ты это сделал?» Ответ был очень простой: «Потому что могу». Мне этот ответ тогда очень понравился. Наверное, у меня сейчас похожая история.
В какой-то момент тренер предложил попробовать увеличить вес. Мы попробовали, и оказалось, что я способен жать гораздо больше, чем думал. Потом пошел прогресс. И вот уже почти к 50 годам установил личный рекорд. Хотя, казалось бы, с моим количеством травм и занятостью какие могут быть рекорды? Но сейчас я уже начинаю думать: а может, получится выполнить норматив мастера спорта по жиму лежа. И меня эта мысль очень вдохновляет.
— Если говорить о главной профессиональной мечте?
— Мне очень хотелось бы, чтобы российский цирк стал полноценным конкурентом крупнейшим мировым компаниям, прежде всего канадскому цирку. Чтобы это было достойное соперничество. На отечественном рынке мы уже давно доказали свою конкурентоспособность. В Советском Союзе это была целая государственная программа. Во всем мире знали ансамбль «Березка», Большой театр, русскую оперу, советский цирк. Потом многое оказалось утрачено. В какой-то степени мы сами перестали этим заниматься. Именно поэтому сегодня это одновременно и моя мечта, и моя задача.
— Знаю, что когда-то вы мечтали о слонах. Теперь у вас их семь. Кого еще хотели бы поселить в цирке?
— Сейчас всё зависит уже не столько от желания, сколько от возможностей. Чтобы появлялись новые животные, нужна соответствующая инфраструктура. Кроме того, существует множество ограничений, связанных с приобретением тех или иных видов. Например, Василий Тимченко, который работает с северными морскими львами, сегодня уже не может привезти новых животных из природы. Из-за этого возникает проблема близкородственного разведения. Животные уже состоят в родстве, а разделять их тоже нельзя — они тяжело это переносят.
Поэтому необходимо обновлять популяцию, но сделать это становится всё сложнее. Или возьмем белых медведей. Насколько мне известно, сегодня во всем мировом цирке осталось всего три белых медведя. И все они находятся в России. Причем уже в довольно почтенном возрасте. А мне, если честно, всегда хотелось поработать с белыми медведями.