В декабре 1955 года молодой Трумен Капоте приехал в СССР вместе с труппой оперы «Порги и Бесс». После этой поездки появился репортаж «Музы слышны», который перевернул американскую документальную прозу. Писатель умолчал о некоторых событиях, произошедших в Москве, а реальных героев спрятал за псевдонимами. Спустя 70 лет историк и литературовед Денис Захаров, проведя 12 лет в архивах России и США, восстановил события, раскрыл личности людей и попытался ответить на главный вопрос: что произошло в Москве и почему автор «Завтрака у Тиффани» скрывал эту историю всю жизнь. Книга «Капоте в СССР» выходит 10 июля в издательстве «Найди лесоруба». А пока «Известия» эксклюзивно публикуют отрывок из нее.
Денис Захаров, «Капоте в СССР: подлинная история одного путешествия», фрагмент:
…Поездка из Ленинграда в Москву оказалась по-своему незабываемой. Капоте и колумнисту New York Post Леонарду Лайонсу досталось купе в спальном вагоне, отапливаемом словно финская парная. На откидном столике стояла лампа, на окнах висели синие плюшевые портьеры. В конце вагона круглые сутки кипел самовар, проводница разносила чай в подстаканниках в любое время дня и ночи. Заглядывая в купе, женщина недоумевала, зачем американцы приоткрыли окно, ведь на улице мороз и летит снег.
«Дайте русской зиме хоть дюйм, и вы проведете ночь замерзая, — вспоминал потом Лайонс. — Я немного продрог, но всякое искушение предаться жалости к себе исчезло при виде женщин, очищающих от снега железнодорожные пути».
В три двадцать пять ночи вагонный громкоговоритель внезапно грянул русским ансамблем, что окончательно вывело из себя дремавшего Лайонса. Трумена уже ничего не удивляло.
С рассветом вагон ожил. По коридору прошли разносчицы с подносами: бутерброды с икрой, сыром и лососем, крепкий чай. Завтрак оказался неожиданно щедрым — весь счет составил около одного доллара.
Когда утром 4 января 1956 года «Красная стрела» прибыла на Ленинградский вокзал столицы, шел снег. Американских журналистов встретил представитель Министерства культуры Генрих Шведов. Он отвез их в гостиницу «Националь» и напомнил, что труппа «Порги и Бесс» прибудет в Москву днем 7 января.
Капоте поселили в номере 129 на третьем этаже, Лайонсу отвели комнату 229 прямо над ним. Окна обоих номеров выходили на Манежную площадь и Александровский сад.
«Националь» слыл местным «Ритцем»: дореволюционный отель с видом на расписные купола и золотые кресты собора Василия Блаженного — так его любили описывать в путеводителях и интуристских брошюрах. Но первое впечатление рождалось не из панорамы, а из вестибюля: запущенного, потемневшего, с четырьмя мраморными кариатидами, поддерживающими позолоченный потолок. Странная смесь имперского прошлого и советской повседневности — то, что иностранцы принимали за экзотику, для персонала было рабочими буднями.
Интерьер номера с двумя односпальными кроватями хранил дух дореволюционной эпохи. Мебель — массивная, темного дерева; всё крупное, основательное, лишенное легкости. Подушки — большие и плотные, матрасы тугие, но удобные. На столе стояла большая электрическая лампа с оранжевым абажуром, придававшая комнате густой, почти театральный свет. Повсюду красный бархат, бахрома, тяжелые ковры, старомодный ампир; словно отель пытался удержать лицо ancien régime, не имея на это ни сил, ни права.
Иностранцев обычно предупреждали — негласно, почти доверительно, — что в гостиничных номерах лучше считать стены условными. Телефон, розетка, вентиляционная решетка, всё могло иметь уши. Он прошел в ванную и повернул кран: водопровод работал шумно — достаточно, чтобы заглушить негромкую речь. Капоте подождал, пока стечет вода, вымыл руки русским мылом — оно образовывало густую пену, но пахло викторианским моргом. Теперь было понятно, почему бывалые путешественники предпочитали привозить свое.
Впечатления от быта «Националя» отступили, стоило Капоте подойти к окну. Внизу раскинулась улица, способная пропустить шестнадцать полос автомобильного движения — по восемь в каждом направлении. Знаковые виды оказались совсем не такими, какими их представляешь по фотографиям и открыткам. Всё выглядело помпезно и пафосно. Пять сверкающих рубиново-красных звезд высоко сияли в небе на остроконечных шпилях Кремля.
Трумен прилип к стеклу. Позднее он запишет: «Вдоль залитой желтым светом стены медленно двигалась, извиваясь, целая процессия паломников. Одетые в черное и смахивающие на ворон, они направлялись на Красную площадь, к мавзолею Ленина и Сталина — невысокому строению, очертания которого смутно прорисовывались на фоне каменных стен, словно военный танк, высеченный из мрамора».
Из этого почти сомнамбулического состояния его вывел телефонный звонок. Знакомый голос приглашал прогуляться по Красной площади. Московский корреспондент UPI Генри Шапиро лично приехал в гостиницу, чтобы поблагодарить Трумена за помощь с ленинградским материалом об открытии гастролей «Порги и Бесс». Капоте ответил, что сейчас спустится.
Лайонс уже стоял внизу вместе с Шапиро и еще одним американцем — высоким мужчиной с аккуратными чертами лица и тонкой, ухоженной полоской усов над верхней губой.
— Уитмен Бассоу, — представил своего помощника Генри Шапиро.
Бассоу на секунду задержался у стойки «Интуриста» в вестибюле и забрал четыре картонные карточки — без них за кремлевские стены было не попасть. Семьдесят пять центов с носа, и советская крепость открывала свои ворота даже иностранцу.
Компания из четырех человек отправилась на Красную площадь.
Лайонс живо интересовался столичными правилами заверки текстов у цензоров. Его ленинградский опыт был омрачен перепутанным порядком выхода материалов рубрики «Логово льва» в New York Post. Здесь он не хотел повторения досадных промахов.
— В России пройти цензуру непросто, — поведал Бассоу. — Недалеко от вашей гостиницы расположен Центральный телеграф. Приходите туда к часу дня. Приносите текст в трех экземплярах. Его примет через небольшое окошко девушка-оператор и отнесет за стеклянную дверь, задрапированную зеленой занавеской. Кто там сидит — мужчина или женщина, — никто из нас не знает. Рукопись возвращается либо нетронутой, либо испещренной жирными штрихами черного карандаша. Иногда вымарываются отдельные фразы, иногда — целые абзацы, а порой заметка вовсе не возвращается.
Он говорил спокойно, без драматизма, как о погоде.
— И не думайте, что здесь есть логика, — добавил он. — То, что пропустили днем, могут задержать вечером. Иногда вычеркивают слово, иногда — половину страницы. Захотите что-то переписать — начинаете процедуру заново.
— В этой стране вообще тяжело с информацией, — подтвердил Генри Шапиро, плотный, лысеющий мужчина с густыми бровями и широкими усами. — Официальные источники у нас одни и те же: советская пресса, ТАСС, объявления МИДа, пресс-конференции. Всё остальное — разговоры, намеки, то, что удается услышать между строк. Ах да, есть еще дипломатические приемы.
Он пожаловался на недавнее происшествие, когда, вопреки правилам, советские чиновники не выдали для его русской жены Людмилы Никитиной приглашение на ежегодный новогодний вечер в Кремле.
— Пришлось обойтись только собственными ушами и глазами, — сказал Генри.
— А если диктовать текст по телефону? — спросил Капоте.
— Телефон прослушивается, — пожал плечами Бассоу. — Если звоните в Нью-Йорк или Лондон, лучше придерживаться утвержденного текста. Любая импровизация, и разговор прервут без объяснений.
В этот момент иностранцы подошли к мавзолею. Безмолвная очередь терпеливо тянулась вдоль стены, несмотря на мороз и падающий снег. Шапиро наклонился к гостям и прошептал:
— Вот и консервы, сладкая парочка или спящие красавицы — этими определениями постояльцев мавзолея наградили в дипломатических кругах Москвы.
— Власти теперь разрешают фотографировать мавзолей снаружи даже иностранцам, — добавил Генри. — Открыток с его видами напечатать еще не успели. Думаю, к лету появятся в продаже.
Компания вошла в плоское здание и начала спуск по ступеням из серого мрамора. В воздухе стоял странный химический запах. Внутри, в ослепительном блеске кричаще-красного прожектора, под стеклом лежали Ленин и Сталин. Трумен и Лайонс смотрели молча, запоминали детали, но ни один потом не описал увиденное…