Талант и обязанность критиков — подсвечивать новые формы, считает актер Даниил Воробьев. Но сам их работы предпочитает не читать. Интересным он находит увидеть реальную реакцию зрителя в зале, поэтому иногда актера можно встретить на обычном показе в кино. Его новый фильм — «Моя собака — космонавт», премьера которого состоялась в рамках Недели космоса в России. Почему животные на съемочной площадке оказались идеальными партнерами, как артист попал в духовную семинарию, что не разглядели в провокационном сериале «Жар» люди, оставившие негативные отзывы, а также о своем первом лирическом сборнике о поиске женщины — Даниил Воробьев рассказал в эксклюзивном интервью «Известиям».
«Смерть — это всегда вдохновение на жизнь»
— Про советское поколение детей говорят, что каждый мальчишка хотя бы раз мечтал стать космонавтом. А вы в детстве грезили о небе?
— Нет, никогда. Но космос всегда меня привлекал как объект. Помню много вечеров с поднятой к небу головой и рассуждениями о происхождении звезд и космического пространства. По-моему, тогда я понял, что конечен, в смысле что есть смерть и что я, скорее всего, здесь не навсегда. Не знаю, как, но это связано — космос и смерть. Эти вещи очень похожи, потому что окутаны некой тайной.
— В каком возрасте вам пришло это осознание? И важно ли человеку понимать, что он конечен?
— Мне было 10 или 11 лет. К кому-то это приходит слишком поздно, но это важный момент, потому что смерть — это всегда вдохновение на жизнь. Не скажу, что это осознание вызвало во мне большую турбулентность. Но, по-моему, именно после этого я пошел в духовную семинарию.
— Теме космоса посвящена ваша новая работа, где вы появляетесь в роли одного из советских ученых на Байконуре, — фильм «Моя собака — космонавт». Слышала, что вам пришлось играть нелюбовь к животным?
— Да. Была такая идея — мой герой занимается организацией космического эксперимента с животными, при этом у него дикая боязнь собак. Мне кажется, это создает мощную игровую структуру. И она, кстати говоря, там видна. Это важный момент, потому что в итоге этот конфликт разрешается.
Мы старались попасть в эпоху, и, надеюсь, зритель оценит это. Это прикосновение к ключевому моменту в космонавтике, когда люди отправляют живых существ на орбиту Земли с перспективой в будущем организовать туда полет человека. Сумасшедший эксперимент и грандиозное событие!
— Каково это — работать на площадке с реальными животными?
— Это профессиональные актеры — кинособаки. Они идеальные партнеры: выходят четко на точку, знают команду «голос», реагируют в нужный момент, прыгают, бегают за мячом. Вообще атмосфера была прекрасная. Было даже очень смешно. В финале есть сцена, когда я гоняюсь за собаками. И она, кстати говоря, во время показа в Казани, где мы тоже презентовали фильм, вызвала реакцию зала. Я подумал: «О, работает!»
— Вам важно понимать, как реагирует зритель? Бывает, что приходите в кино не на закрытые светские премьеры, а на обычные показы фильмов с вашим участием?
— Конечно. Даже молчание, дыхание зала — это очень интересно. Ты проверяешь, на каких точках зал замирает, на каких реагирует. Так я понял, что наше кино очень неплохо сшито.
В Костроме я ходил на «Последнего Ронина». Был неполный зал, и у людей рушилась матрица, когда они видели меня среди них: «Подожди, это этот тип с экрана?» За этим тоже очень интересно наблюдать. Я не скрывался. Мы просто вместе смотрели кино. Это круто.
— А что, если реакция не та, что вы ожидали? Задевает?
— Да. Пот на ладошках! (Смеется.) Сразу подмечаю: «Опа, не прокатило». Это всегда волнительно.
«Если критик дует в тренд, то обычно из этого ничего хорошего не выходит»
— В продолжение этой темы. В конце 2025 года мы с вами встречались на премьере нового сезона «Метода», и я спросила, о чем бы вы хотели поговорить. Вы ответили — о критиках.
— Да ладно? Так. (Улыбается.)
— Нужны ли кинокритики индустрии?
— Конечно, потому что это шанс, что сообщество увидит нечто новое, что появляется в современном актуальном кинематографическом поле. Талант и вообще обязанность критика — подсвечивать новые формы, давать им возможность и место. В этом заключаются его культура и ценность. А если критик дует в тренд, то обычно из этого ничего хорошего не выходит.
Есть единицы, кто в общей картине может разглядеть мелочь, которой не дают возможности проявиться. А это катастрофа, потому что при хорошем стечении обстоятельств вещь, которая вроде бы кажется мелочью, вдруг вырастает в цветущий сад. И потом все по этому саду спокойно ходят, пользуются этой новой территорией. Это очень важный момент. Так всегда было с авторами: им или дают шанс, или их вычеркивают.
— Вы сами читаете критику работ, в которых снимаетесь?
— До недавнего времени не читал. Один раз я окунулся в эту историю и несколько десятков раз пожалел о том, что я сожрал такое количество мнений. Это было связано с работой «Жар», которую мы привозили на фестиваль «Новый сезон». (Смеется.) Меня очень сильно унесло. После этого я понял, что точно не буду смотреть на свою работу глазами постороннего человека.
— Я была тогда на «Новом сезоне» и помню, что проект действительно встретили неоднозначно. Кто-то говорил, что у вашего героя странный голос, странный грим. А некоторые из тех, кто в итоге досмотрел до конца, отмечали, что смыслы раскрываются постепенно. Какие вы сделали выводы?
— Много выводов. После показа все, кто видел это, кроме критиков, были в восторге именно от того, что у нас вдруг появились смелость и возможность рассказать историю таким образом, причем очень сложную, связанную с тишиной и раздутым эго человека, который всё же приходит к центру, к любви, к семье.
Вообще это странное впечатление: на «Новом сезоне» ты представляешь два эпизода от восьмисерийного тела и судить о целом высказывании сложно.
Конечно, «Жар» не упирается в клишированное представление сериала про кухню. Это работа, которая наполнена метафорами и сложными смыслами. У нее особенный киноязык: мы экранизировали тишину. Потом гипербола, которая есть у героя в первых двух сериях, совершенно не случайна. Естественно, что это вдруг встречает такую реакцию.
Команда, которая привезла этот сериал на «Новый сезон», не питала иллюзий, что нас встретят овациями. Мы понимали: скорее всего, люди примут это за чистую монету. Но что произошло дальше — сериал вышел онлайн, это уже цельное высказывание. И потрясающие оценки этой работы подтверждают, что зритель всё прекрасно понимает. И даже, по-моему, какое-то количество критиков очень мягко поменяло свое мнение.
— А вы склонны к самокритике?
— Конечно! Я вообще сама рефлексия. (Смеется.) Я просто понял, что для меня главное — процесс. В процессе у меня всё случается.
Но потом я попадаю в лапы перфекциониста, который расчленяет меня. Мы начинаем заходить в бесконечные диалоги. Это куча рефлексии: «тогда надо было так», «а вот что тогда можно было». И всё. Хотя работа над ошибками, конечно, есть — я понимаю, где они объективны.
«Большая любовь должна всегда быть с нами»
— Вы не раз говорили, что работа для вас — арт-терапия. «Жар» — это про что?
— Собственно, про тишину, центр, эго. Это высказывание про путь. Критическая точка, которую лично я проходил в своей жизни и которая в моменте казалась катастрофой. Ты всячески хочешь убежать от этих больших-больших проблем. Но практика показывает, что обстоятельства, которые для тебя критически сложные, оказываются во благо. Это рука Бога, когда он создает сам или твоими руками обстоятельства, благодаря которым ты перерождаешься. Если бы они не сложились таким образом — критически, ты бы не перешел в другую ипостась. Вот так случилось в моей жизни. Я считаю, что это очень актуальная штука для всех людей, которые живут особенно в нашем совсем непростом контексте.
— Вам кроме прочего близок эпистолярный жанр. Наверное, как еще один способ рефлексии? Я знаю, что вы готовите сборник стихов. Расскажете о нем?
— Эта книга — первый лирический сборник, который состоит из моих стихотворений о поиске женщины. И там, безусловно, и минорное настроение, и где-то, может быть, даже жизнеутверждающее впечатление от женщины. И самое главное, эта книга экранизирует именно попытку найти себя во всем и сформировать этот образ, который я ищу. Мой читатель — тоже искатель, я бы даже сказал — духовный искатель. И, я думаю, это многим отзовется.
— Какой образ у лирической героини?
— По-разному. (Улыбается.) Это мираж. И в этом прелесть на самом деле.
— Мы начали беседу о мечтах, закончим тем же. О чем мечтаете?
— О любви, конечно. О большой любви. Большая любовь должна всегда быть с нами.