Запретить произведение на 30 лет — это беда, считает Александр Титель. Художественный руководитель оперной труппы, главный режиссер Московского академического Музыкального театра имени К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко (МАМТ) представил поклонникам премьеру «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Знатоки признавали ее самой яркой оперой XX века. Но, написав ее, композитор закончил свои творческие поиски в этом жанре. В эксклюзивном интервью «Известиям» Титель рассказал о героинях опер с «пониженной социальной ответственностью», дебюте в театре сценариста Андрея Золотарева и преданности Хиблы Герзмава.
«Пришел Ростропович и попросил сесть в оркестре»
— Вы представили зрителям «Леди Макбет Мценского уезда» — последнюю оперу Шостаковича, которому на момент премьеры было 28 лет. Почему решили поставить это произведение с непростой судьбой?
— У Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, к нашему глубокому сожалению, всего две с половиной оперы: «Нос», недописанные «Игроки» и «Леди Макбет Мценского уезда». Однако, если учитывать вторую редакцию последней, вышедшую под названием «Катерина Измайлова», можно говорить о трех с половиной операх композитора.
Театральная жизнь «Леди Макбет Мценского уезда» была прервана печально знаменитой статьей «Сумбур вместо музыки», опубликованной в газете «Правда» в 1936 году. С тех пор почти на 30 лет это сочинение исчезло из репертуара. Опера была объявлена антинародной, формалистической и вредной для советского общества. И это стоило Шостаковичу немалой крови. Опер он больше не писал.
Спустя почти 30 лет многие музыканты стали говорить о том, что оперу необходимо вернуть на сцену — времена изменились. Композитор сделал вторую редакцию и назвал ее «Катерина Измайлова». Именно этот вариант был поставлен в нашем театре в 1963 году моим учителем, режиссером Львом Михайловым. Многие называют «Леди Макбет Мценского уезда» самой яркой оперой XX века.
Мне рассказывала супруга моего мастера, Алла Александровна Михайлова, известный специалист по сценографии: когда стало известно, что вторая редакция оперы Шостаковича наконец пробьет себе дорогу на сцену, в театр пришел Мстислав Ростропович и попросил: «Можно я сяду в оркестр?» Притом что он уже был всемирно известным виолончелистом. И на протяжении нескольких лет Ростропович играл в оркестре почти каждый спектакль.
— Ему так хотелось исполнять ранее запрещенную музыку Шостаковича?
— Ростропович считал это торжеством настоящего искусства. Закрыть сочинение на 30 лет — это беда. Да, в этой опере нет ни одного положительного героя. Но ведь не везде они есть — что поделать. В ней показаны темные стороны жизни, но они существуют и в реальности. Важно, что всё это передано талантливо и ярко. Музыка заставляет нас переживать и думать.
«Все любят оперу «Кармен», но в ней есть довольно откровенные вещи»
— На вашей премьере зрители по-разному отзывались об увиденном. Некоторые восторгались исполнением, сценическим решением, оркестром, который вдруг начинал подниматься из ямы, музыкантами, играющими в ложах. Но были и те, кто не услышал в опере ни одной арии, которую хотелось бы пропеть. Что бы вы сказали таким зрителям?
— Музыкальный театр не стоит на месте. Опере более 400 лет. Меняются композиторы, всё становится немного сложнее, не всё можно пропеть. Люди легко запоминают хабанеру из «Кармен» или песенку Герцога из «Риголетто», но уже арию Дездемоны из «Отелло» не каждый напоет. Однако в «Леди Макбет» есть немало мелодических оборотов. Спеть арию Катерины «В лесу, в самой чаще есть озеро» не так трудно, но она насыщена драматизмом. Литература 30-х годов прошлого века тоже была другая — не Толстой и не Тургенев, но Булгаков и Платонов. Меняются живопись и архитектура. Возможно, потому что меняемся и мы сами.
— А может, поиски нового языка идут оттого, что невозможно превзойти тех, кто создавал красоту, ставшую классикой?
— Может быть. Все ищут свой язык. Сегодня найдется немало людей, пишущих пятистопным или четырехстопным ямбом, но Пушкиными они от этого не становятся.
— Главная героиня «Леди Макбет Мценского уезда» Катерина Измайлова — женщина, чья жизнь оборачивается драмой. Она влюбляется в работника Сергея и изменяет мужу. Для вас сложно поставить любовь на сцене так, чтобы это не выглядело пошло?
— Я не люблю романтического приукрашивания, этих наброшенных флеров. Но и пошлость не приемлю. Есть любовь, есть страсть — важно, как это показать. О любви написано огромное количество литературы, в том числе о любви телесной. Подождите, а про что «Кармен»? Все любят эту оперу, но в ней есть довольно откровенные вещи. А «Травиата»? Это единственная опера, которую Верди написал о современниках, взяв за основу пьесу Дюма «Дама с камелиями». И поклонники, на минуту, забывают, какая профессия у главной героини. Виолетта ведь не доктор и не учительница.
— Как бы сказал президент, «девушка с пониженной социальной ответственностью».
— Да, причем с сильно пониженной. Более того, за свои услуги она берет очень дорого. Это самая высокооплачиваемая женщина Парижа. Мужчины сходили по ней с ума. И тем не менее она — героиня оперы. Вот и в «Леди Макбет» любовная страсть доводит героиню до того, что она становится убийцей. Она совершила преступление и понесла наказание. Жизнь бывает разная, и искусство не должно от этого прятаться.
«Попробуйте отделить русское искусство от мирового — это то же самое, что выпить море»
— Нажмиддина Мавлянова, исполнявшего партию Сергея, еще можно увидеть на сцене Большого театра.
— И не только. Он много работает за рубежом. Не так давно пел этого же Сергея в Ла Скала. А Дмитрий Ульянов исполнял партию Бориса Тимофеевича в Берлине — премьера была в январе. В нашем спектакле «Леди Макбет Мценского уезда» мы собрали почти весь цвет МАМТа: Елена Гусева, Дмитрий Ульянов, Нажмиддин Мавлянов, Николай Ерохин, Валерий Микицкий, Наталья Мурадымова, и молодежи немало — ведь в опере 21 роль. У нас обученная и воспитанная труппа. МАМТ по-прежнему актерско-режиссерский театр, каким его задумывали Станиславский и Немирович-Данченко.
— Так русское искусство возвращается в Европу, его не отменяют?
— Был период, когда где-то пытались ограничить исполнение русской музыки и участие наших артистов. Но это длилось недолго. При чем тут искусство? Наоборот, оно объединяет. Нам могут сказать: «Мы вас не пустим смотреть Венецию, Флоренцию или Париж». Но ведь это же не только ваше создание, господа, это достояние мировой культуры. Так же, как и Петербург. Ну перестанем мы пускать их к нам — что хорошего будет? Здесь уместно вспомнить известный фразеологизм Эзопа про «выпить море» — mare interbibere: отделите море от вод всех впадающих в него рек, тогда его можно будет выпить. Попробуйте отделить русское искусство от мирового. Это то же самое, что выпить море.
Кстати, МАМТ не раз становился мостом между странами в сложные периоды. Я помню наш концерт в штаб-квартире ЮНЕСКО в Париже в очень непростом 1999 году. И тем не менее на него пришли делегации всех европейских стран. Так что артисты продолжат ездить и музыка будет звучать. Могла бы звучать и чаще — но для этого она должна чаще исполняться у нас. Все-таки главные пропагандисты русского искусства — в России.
— Сейчас вас приглашают на гастроли за рубеж?
— Гастрольная практика в прежнем виде практически исчезла, прежде всего по экономическим причинам. Эти поездки становились всё дороже. После объединения Европы и исчезновения границ возникло понятие копродукции — совместного производства. Фактически это и заменило гастроли.
— Каким образом?
— Два, три, иногда четыре театра скидываются и ставят «Евгения Онегина» Чайковского или «Аиду» Верди. Сначала спектакль идет в одном театре, затем вместе с декорациями и костюмами переезжает в другой. Раньше было иначе: к нам приезжали Ла Скала, Берлинская опера, мы сами гастролировали. Наши последние европейские гастроли — Германия, Италия, Нидерланды — были на рубеже 2010-х. Потом был Израиль. Теперь Китай активно открывает для себя русскую оперу: в Тяньцзине мы семь раз показали «Войну и мир». А в Шанхае в 2018 году на «Евгении Онегине» зал был забит так, что казалось, зрители сидят по двое в креслах.
— Есть мнение, что опера — архаичное искусство. Вам так не кажется?
— Чтобы научиться плавать, надо войти в воду. Чтобы полюбить оперу, нужно на нее прийти. У меня недавно был разговор с отцом нашей юной арфистки, играющей роль Русалочки в «Русалке» Даргомыжского. Он водит дочь на репетиции и недавно признался: «Вы сделали из меня оперного фаната. И теперь мне в других театрах скучно». И это не первый случай, когда происходят такие неожиданные влюбленности в оперу.
Опера — не затерянный мир. Есть консервативная часть публики, которая хочет видеть всё как 100 лет назад: нарисованный Кремль, кладбище, лес. И на этом фоне — оперные страсти. Но на сцене должна быть правда, в которую мы верим. Публика хочет не только слушать музыку, но и видеть живые образы. Чайковский говорил, что непоставленная опера не имеет смысла. Ему важно было, чтобы публика отдавалась услышанному и увиденному. Это прямой путь к сердцу.
— Ощущаете ли вы кадровый голод?
— Он есть всегда. Всегда хочется больше, выше, ярче, разнообразнее.
— Вы преподаете в ГИТИСе. Смогут ли студенты стать теми самыми кадрами?
— Мне трудно судить. Я их очень люблю. Они талантливые дети. Беда в том, что они мало чему научены. Школьное образование не учит их читать, не воспитывает любопытства — это серьезная проблема. И не только в сфере театрального образования. Раньше мы бегали по библиотекам. Сейчас всё доступно в смартфоне — но этим не пользуются. Это иждивенческое отношение к знаниям.
Молодежь не знает историю — ни своей страны, ни мира. Они воспринимают ее как некий набор никому не нужных фактов, которые тут же забываются. А нам было важно и интересно, что происходило в Древнем Риме или Древнем Египте, в Китае, в Средневековой Европе.
— Это нам интересно, а поколению зумеров — не очень.
— Надо сделать так, чтобы им тоже было интересно! Это задача школы и родителей. Дальнейшее развитие мира без знания прошлого, без способности анализировать и сопоставлять с настоящим, думать о будущем может привести к серьезной катастрофе.
— Без интереса к культуре это тоже невозможно.
— Конечно. Искусство — необходимая часть духовной жизни человека. Без интенсивной духовной жизни человек неполноценен.
«Не надо никакого валидола или корвалола — включите Моцарта!»
— Скоро в МАМТе премьера «Анны Карениной». Либретто пишет известный сценарист Андрей Золотарев. В театре проблема с либреттистами, что пришлось приглашать человека из кино?
— Раньше за хороших либреттистов боролись — как за Раньери де Кальцабиджи или Лоренцо да Понте — соавтора Моцарта по знаменитому триптиху: «Свадьба Фигаро», «Так поступают все женщины» и «Дон Жуан». Как за Владимира Бельского — соавтора Римского-Корсакова по «Сказке о царе Салтане» и «Сказанию о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Как, кстати, и за Александра Прейса — соавтора Шостаковича по «Леди Макбет Мценского уезда».
Ставит «Анну Каренину» худрук балетной труппы Максим Севагин. Если ему хочется, чтобы драматургический скелет сделал профессионал, — хорошо. Андрей Золотарев приходит из кино. И это может быть интересно. Многое в искусстве вообще рождается на стыке разных областей, интересов и возможностей.
— Скоро 100 лет, как театр находится на Большой Дмитровке. Каким будет юбилей?
— Последние три сезона мы закладывали репертуарные основы для столетия. Есть несколько ключевых дат: декабрь 1918 года, когда Станиславский возглавил студию при Большом театре, а Немирович-Данченко студию при МХТ, и осень 1926-го, когда советское правительство предоставило обоим театрам-студиям это здание и они начали играть здесь свои спектакли. К столетию мы решили поставить оперы, которые никогда здесь не шли раньше: «Андре Шенье» Джордано и «Орлеанскую деву» Чайковского; «Норму» Беллини и «Анну Болейн» Доницетти — на всероссийскую любимицу Хиблу Герзмава. А также оперы, играющие важную роль в истории театра, — «Русалку» Даргомыжского и «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. У нас получился по-настоящему эксклюзивный репертуар.
— Не боитесь, что Хиблу могут увести? Сейчас ведь есть тенденция: звездам дают руководить театрами. Ильдару Абдразакову отдали Михайловский и Севастопольский театры оперы и балета. Может быть, Хибла Герзмава тоже получит такое предложение?
— Не боюсь. Хиблочка поклялась мне в верности навеки (смеется). Она состоялась как певица и актриса в этом театре. Хибла поет по всему миру, но здесь ее дом, гримерная, репетиционные залы, режиссер. У нее свой ежегодный фестиваль и конкурс вокалистов и концертмейстеров, который раз в два года проходит в нашем театре. Это значительный объем — только успевай.
— Над чем вы планируете работать дальше?
— Хочу поставить спектакль на Малой сцене. Это полезно — своего рода «чистка профессии»: актеры работают вплотную к зрителю — не соврешь. А на Большой сцене в новом сезоне появятся два спектакля, которые будут ставить мои коллеги. Названия открою чуть позже.
— Почему вы с каждым своим выпуском в ГИТИСе возобновляете «Волшебную флейту» Моцарта?
— Когда родился спектакль, он тут же стал пользоваться популярностью, в том числе у школьников. Действие происходит в волшебной школе, и им это ужасно нравится. Кроме того, на курсе обычно больше девушек, а в этой опере много женских ролей. Музыка Моцарта — манна небесная. Если окружающая жизнь вас чрезмерно взволновала, не надо никакого валидола или корвалола — включите Моцарта!
— Моцарт как пилюля?
— Конечно! Слушаешь Моцарта — и с миром в ладу.
— А Чайковский нет?
— Чайковский другой. У него есть мощные конфликты, страдания, рок, несостоявшаяся любовь. Я говорю о гармонии. Послушайте Сороковую симфонию Моцарта, и всё станет на свои места: и жизнь, и слезы, и любовь.