В Третьяковской галерее — пополнение: Пушкинский музей (ГМИИ) передал 15 работ для постоянной экспозиции по искусству XX века. В числе картин — «Девочка на шаре», «Марокканский триптих», «Красные рыбки» и другие шедевры. Идея интегрировать полотна иностранцев в рассказ об отечественной живописи только на первый взгляд кажется странной. Новый проект «Матисс и Пикассо. Цвет и форма» наглядно показывает, как французский авангард повлиял на русское искусство. «Известия» одними из первых посетили обновленную экспозицию.
Ответ по-французски
С 17 февраля в Новой Третьяковке демонстрируют девять полотен Анри Матисса (в том числе «Марокканский триптих», «Красные рыбки» и цикл с мастерской художника) и шесть холстов Пабло Пикассо («Девочка на шаре», «Портрет Амбруаза Воллара», «Скрипка» и три кубистических произведения 1909 года).
Привычное место картин — Галерея искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков ГМИИ на Волхонке. И обычно музей с такими шедеврами не расстается. Ведь именно к ним публика приходит в постоянную экспозицию.
Но тут — особый случай. Для выставки «Марк Шагал. Радость земного притяжения» Третьяковка выдала ГМИИ почти всё содержимое зала витебского художника в экспозиции искусства XX столетия: не только знаменитую картину «Над городом», но и огромные панно для Еврейского камерного театра. Разумеется, такие решения принимаются лишь на взаимовыгодной основе.
Можно спорить, вышел ли обмен равноценным. Все-таки «Девочку на шаре» и «Красных рыбок» знают все, а театральные панно — лишь ценители. С другой стороны, без французов Третьяковка могла бы обойтись, тогда как без вещей Шагала выставка в Пушкинском (билеты на нее были распроданы полностью с первых же дней) не сложилась бы в принципе.
Кажется, это тот случай, когда в выигрыше остались все. С ГМИИ понятно; Третьяковка же заполучила громкие имена на афишу и знаковые вещи, которые, возможно, в этих стенах никогда и не были.
Гости и хозяева
«Гостей» предсказуемо разместили в зале Шагала (тоже отчасти француза, если учесть период его эмиграции). Вероятно, было бы интереснее рассредоточить их по всем залам русского авангарда, чтобы зрители на конкретных примерах могли увидеть, как Пикассо влиял на Любовь Попову, а Матисс на Илью Машкова.
Но тогда пришлось бы слишком радикально вмешиваться в существующую экспозицию. В Третьяковке решили пойти по более простому пути, рассчитывая, что все художественно-исторические параллели будут считаны публикой и так. В принципе, не без оснований.
В предыдущем зале располагаются полотна Аристарха Лентулова и Александры Экстер, чуть поодаль — зал, посвященный коллекции Георгия Костаки. И это соседство сразу создает необходимый контекст.
Глядя на пестрые мозаичные городские виды Лентулова во главе со знаменитым «Василием Блаженным» и «Венецию» Экстер, ловишь себя на мысли, что это нечто вроде синтеза кубистических идей Пикассо и колористической экспрессии Матисса. Восхищаясь же собирательским чутьем Костаки, невольно сравниваешь его интуицию с Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, благодаря которым в России и появились образцовые работы Пикассо и Матисса.
Дома двух купцов были настоящей Меккой для художников русского авангарда. Именно в Москве многие из них впервые увидели передовую французскую живопись. А затем — переняли новации иностранцев и шагнули дальше.
Интересно, например, сравнить «Портрет Амбруаза Воллара» Пикассо с «Портретом Михаила Матюшина» Казимира Малевича в зале Костаки. Вещи эти разделяет всего три года; и там, и там — кубизм (точнее, в случае с Малевичем, кубофутуризм). Но работа будущего автора «Черного квадрата» куда радикальнее — здесь налицо уже полный отказ от портретного сходства и антропоморфности как таковой.
Если деятели русского авангарда приобщались к новейшим приемам благодаря Щукину и Морозову, то художники второго авангарда — советские нонконформисты — с той же целью стремились в гости к Костаки. Да-да, чтобы увидеть сделанное Малевичем, Поповой, Экстер и так далее (поскольку в СССР всё это было запрещено и лежало в закрытых фондах). Вот еще одна параллель.
И хотя работы шестидесятников впереди, в самом конце экспозиции, новая фокус-выставка заставляет задуматься об «эстафете» эпох. А заодно — о самом значении фигур Пикассо и Матисса для нашей страны.
Больше, чем искусство
Главной картиной нового проекта выбрана «Девочка на шаре» — решение, которое кажется очевидным только российскому зрителю. Это произведение важное, но не ключевое у Пикассо. С точки зрения всеобщей истории искусства более знаковыми считаются «Авиньонские девицы».
Зато в СССР «Девочка на шаре» стала — во многом благодаря сенсационной оттепельной ретроспективе художника в 1956 году — настоящим символом всего передового. Образом, знакомым всем и каждому.
Другой знаковый момент советской культуры — выставка «Москва–Париж», предвестник перестройки. Там уже красовался «Танец» Матисса (фотография Брежнева со товарищи на фоне крамольного полотна не могла не шокировать общественность).
И об этом сюжете сегодня тоже можно вспомнить. Правда, сам великий холст в Третьяковке не показывают — он в Эрмитаже. Зато к нему отсылает картина «Настурции. Панно «Танец» — художник изобразил его на стене своей мастерской.
Символично, что Матисса Третьяковка не пустила к себе дважды. Именно этому музею Щукин хотел оставить свою коллекцию, но попечитель галереи Илья Остроухов был категорически против «Танца» и «Музыки», и Щукин согласился вычеркнуть их из завещания. А при подготовке выставки «Москва–Париж» тогдашний директор галереи, по словам легендарной Ирины Антоновой, заявил на совещании в министерстве, что этот проект попадет в Третьяковку только через его труп.
Нынешний руководитель Третьяковки Ольга Галактионова (вместе со своей предшественницей Еленой Проничевой) в некотором смысле устраняет историческую несправедливость. Особое изящество этому факту придает то, что договаривалась об обмене Галактионова «по другую сторону» — еще в статусе главы Пушкинского музея.
И уже в этом году галерея получила из ГМИИ не только картины, но и директора. Что, конечно, совпадение, но лишь отчасти: выставка Шагала — амбициозный оммаж Антоновой — явно поспособствовала карьерным успехам Ольги Николаевны.
Теперь осталось сделать новую «Москву–Париж». Правда, для этого нужно нечто большее, чем 15 полотен (пусть и шедевров). Будем считать, начало положено.