Молодой, энергичный и предприимчивый директор Архитектурного парка Помпеи Габриэль Цухтригель, занявший свой пост в 2021 году в 39-летнем возрасте (не без противодействия косных академических ретроградов), в своей компактной книге успевает коснуться множества тем, как личных, так и профессиональных, и общефилософских, связанных с его пониманием социокультурной миссии археолога. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Габриэль Цухтригель
«Музей апокалипсиса: Что Помпеи рассказывают об истории человечества»
М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — пер. с нем. — 218 с.
Одна из главных идей «Музея апокалипсиса» как раз в том и заключается, что без личного, глубоко эмоционального отношения к своей работе невозможны ни настоящие научные открытия, ни сопутствующий им карьерный рост. Для иллюстрации продуктивной неразрывной связи личного и профессионального Цухтригель использует автомобильную метафору внутреннего «мотора», который движет каждым хорошим специалистом, сумевшим оказаться в этой жизни на своем месте. Одна из подглавок предисловия так и называется: «Что нами движет?», и в ней автор пытается объяснить, зачем вообще написал эту книгу: «Тому, кто пускается в странствия, необходим двигатель, который его направляет. Нечто, что нас привлекает, подобно тому как Стендаля влекла к себе Италия, страна, куда он постоянно возвращался».
Стендаль, давший имя известному синдрому, выражающемуся в чуть ли не до обморока эмоциональном восприятии артефактов, возникает на первых же страницах книги, и хотя Цухтригель пресловутый синдром на себе не испытывал, он признается, что в Помпеях есть несколько мест, где он «не чувствует себя защищенным». Прежде всего это Орто-деи-Фуджаски (Сад беглецов) на южной окраине античного города, где были обнаружены 13 жертв извержения Везувия в 79 г. н. э., в том числе и несколько маленьких детей. Окутанные затвердевшим пеплом и пылью, их тела разложились, оставив полости в породе, которые в 1870 году археолог Джузеппе Фиорелли придумал заливать гипсом, получая слепки настолько точно воспроизводящие черты лица, прически, одежду и телосложение погибших, «словно они умерли несколько часов назад».
«В день извержения Везувия город был буквально законсервирован», — пишет Цухтригель, подчеркивая уникальность Помпей как сокровищницы для археологов, получивших образчик провинциального древнеримского города. Главная особенность и ценность Помпей, на взгляд их директора, «не храмы (более грандиозные храмы находятся в Пестуме и Поццуоли), не амфитеатр или театр (более крупные есть в Риме, Капуе или Вероне)», а то, что здесь законсервировалась вся социальная инфраструктура: торговые лавки, лупанарии, таверны, фонтаны, площади, храмы и кладбища, а в жилых домах можно изучить мельчайшие подробности быта, включая хлеб в печи и горшки на плите. Это позволяет преодолеть изначальный порок историографии и археологии, изучающей преимущественно жизнь элиты, правящих классов, но имеющей гораздо меньше данных о жизни бедноты: «Тексты, надписи, здания, гробницы, созданные по воле крошечного меньшинства богатых и могущественных, составляют подавляющее большинство имеющихся у нас источников.
То, что в наше время доступно лишь узкому кругу — мир сверхбогатых и наделенных властью, — доминирует в нашем взгляде на древнеримскую жизнь». Таким образом, точка зрения элиты закрывает от ученых древнюю реальность во всей ее полноте, тем более, что бедняки, как замечает Цухтридель, редко пишут дневники, письма и трактаты, а до исследователей они доходят еще реже: «...все, почти без исключения, сведения о жизни древних рабов мы черпаем из текстов рабовладельцев или из записей небольшой группы разбогатевших вольноотпущенников».
Все это, по мнению директора Помпей, диктует настоятельную необходимость сохранения всех обнаруженных здесь археологических находок на месте, прибегая к перемещению фресок и статуй в музеи лишь в исключительных случаях, когда иначе их не сохранить. «Цель — как можно увидеть на примере раскопанного в 2020-м и впервые открытого для публики в 2021 г. термополия (античного уличного кафе), — максимально точно воспроизвести состояние 79 г. н. э., включая кухонные горшки и амфоры, стоявшие на прилавке или около него», — поясняет Цухтридель, радуясь, что давно прошли те времена, когда Помпеи были скорее каменоломней, где хаотично добывались разрозненные произведения искусства для королевских коллекций, а не музеем под открытым небом, требующим комплексного подхода и понимания единого исторического контекста. Необходимость именно такого подхода ощутил еще Гете во время своего итальянского вояжа в 1787 году, когда он «был менее впечатлен произведениями искусства, найденными в Помпеях, чем самим древним городом как своего рода гезамткунстверк».
Цитируя Гете, который мысленно переносит увиденные в Помпеях находки «в минувшее время, когда все эти вещи, окружавшие своих владельцев, использовались в повседневной жизни и приносили радость», Цухтридель подмечает, что еще немецкий энциклопедист обратил внимание на тесноту домиков, которые он посещал при раскопках: «Те маленькие дома и комнаты в Помпеях теперь казались мне одновременно теснее и просторнее; теснее, потому что я представлял их заполненными столькими достойными предметами, просторнее, потому что именно эти предметы, украшенные и оживленные изящным искусством, радовали и наполняли чувствами так, как не смогла бы сделать никакая просторная комната».
Но автор «Музея апокалипсиса» смотрит на эту тесноту в несколько другом, не таком возвышенном и радостном аспекте. Возникшее у Гете ощущение тесноты и малогабаритности помпейских «кукольных домиков» пригождается Цухтриделю в третьей главе «Город на грани катастрофы», где археолог выдвигает довольно убедительную гипотезу о перенаселенности Помпей. На основе недавних находок, кое-каких дедуктивных рассуждений и вычислений ученый предполагает, что город населяли примерно 45 тыс. человек — «это вдвое больше, чем самые смелые оценки, высказывавшиеся за 150 лет научных дискуссий, и в четыре-пять раз больше, чем утверждалось в научной среде до недавнего времени».
Концепция перенаселенности позволяет нарисовать довольно удручающую и без дополнительных природных катаклизмов картину существования античного мегаполиса, зависевшего от импорта основных продуктов питания, где жило гораздо больше людей, чем могли прокормить окрестные угодья, занятые в основном виноградниками (винный экспорт был главной статьей доходов Помпей) и виллами богачей (вроде Цицерона или жены Нерона Поппеи Сабины): «...в последние десятилетия перед извержением Везувия в 79 г. н. э. Помпеи жили в ожидании катастрофы — не только из-за надвигающегося природного катаклизма, но и потому, что город находился в шатком экономическом и социальном положении, постоянно балансируя на грани краха».
Если принять эту гипотезу на веру, то произошедшая в Помпеях трагедия приобретает особое гибельное очарование, на которое намекает оригинальное название книги — «Vom Zauber des Untergangs»: обреченный на социальный крах град в итоге все-таки не погиб, похороненный под толстым слоем пепла и лапилли (окаменевших кусочков лавы), а, наоборот, обрел бессмертие в виде памятника древней архитектуры и неисчерпаемого источника археологических открытий.