Слова: «Командир, вы меня спасли» лейтенант медицинской службы Бурлият Смирнова слышит часто. Она не помнит лиц — только характер ранений и глубину воронки, из которой приходилось вытаскивать бойца. В своем мотострелковом полку она единственная женщина, оставшаяся на передовой вопреки приказу о выводе в тыл. Опытные бойцы называют ее ангелом-хранителем, а новички быстро усваивают: ее слово — закон. За время СВО она выстроила систему эвакуации, где мониторы на командном пункте, мобильные бригады санитаров и средства борьбы с дронами работают как единый механизм. О том, как случайность с зажигалкой спасла ей жизнь и почему на фронте осторожность важнее храбрости, — в материале «Известий».
Отрезанные косы и первый мороз
Она представляется сухо, по-военному: «Начальник медицинской службы мотострелкового полка лейтенант Смирнова, позывной Белка». За этой лаконичной формулировкой — тысячи километров по лесополосам, заминированным полям и ночным трассам. Там страх вытесняется единственной установкой — «надо забрать, нужно успеть».
Путь девушки в армии начался с должности обычной медсестры. С 2015 года она потихоньку поднималась по ступенькам должностей и званий. С первых дней специальной военной операции оказалась в самой гуще событий, занялась эвакуацией раненых.
— Было очень страшно. Это мои первые боевые действия, полная неопределенность, — признается Бурлият. — Но страх — странный механизм. Он отключается, когда видишь раненого. Забываешь обо всем, откуда-то берутся силы. Поднимаешь носилки с тяжелым бойцом и не чувствуешь веса. Главное — вывезти.
Начало спецоперации для ее медроты превратилось в четыре месяца жизни «на земле». Февраль, март... Лесополоса. Нет воды. Нет душа. Только сухпайки — и кусочек хлеба, если повезет.
— Мы мылись по очереди — один за рулем, второй следит за небом, третья держит бушлат, чтобы хоть как-то прикрыться. Но в феврале морозы, особо не помоешься. Вы представляете, что было с моими волосами? — улыбается девушка. — Их пришлось потом остричь — они просто превратились в один сплошной ком.
Но тогда боевые действия были другими. Противник использовал в основном артиллерию, и опытный слух позволял высчитать паузу между «прилетами». Сегодня небо принадлежит беспилотникам.
Охота за «трехсотыми»
Эвакуация стала в разы сложнее. Раньше можно было отсчитать 40 секунд после взрыва и сменить позицию. Сейчас БПЛА дежурят везде: над тылом, над медпунктом, едва ли не над каждой тропинкой. Теперь санитарные машины больше похожи на передвижные крепости: обвешаны сетками и системами РЭБ, а медики идут на задачу с антидроновыми ружьями.
— Ночью работать страшнее. Вокруг пугающая темнота, — объясняет Белка. — И визуально дрон не засечь. Только детектор пищит, показывая: «птичка» рядом. Но эвакуацию проводим именно в темное время суток, так безопаснее.
У Бурлият отлажена система «гнезд». Это точки укрытия, где дежурит медик или обученный боец, который на полигоне прошел подготовку по тактической медицине. Раненый пережидает там, пока небо не очистится. Иногда приходится ждать долго. Это мучительный выбор командира — ради одного бойца нельзя подставить под удар всю эвакуационную группу.
— БПЛА видит всё. Если боец просто сидит под деревом, его «срисуют» моментально. А в «гнезде» он пережидает пик активности дронов. Иногда приходится держать людей там дольше, чем хотелось бы. Одна из проблем — противник методично бьет по одному и тому же раненому, чтобы уничтожить всю группу эвакуации, которая придет за ним, — вспоминает Белка.
Сегодня командный пункт медслужбы напоминает центр управления полетами. На больших экранах в режиме реального времени отображается каждая точка, каждое перемещение групп. Белка следит за мониторами, не отрываясь.
— Сейчас контролировать ситуацию проще. Небо и земля по сравнению с 2022 годом. Я вижу — вот боец в укрытии, вот «птички» ушли, вот коридор чист. Даю команду: «Перетягивайте на следующую точку», — отмечает лейтенант.
Когда группы начинают движение, в радиоэфире повисает напряженная тишина. Для нее это минуты предельной концентрации.
— Ты понимаешь, что на твоей совести не только жизнь раненого, которого нужно довезти, но и судьба всей группы. Пока они не выйдут из опасной зоны, внутри всё сжато в кулак.
Таких групп на мониторах может быть несколько одновременно. Каждую нужно «провести за руку» через лабиринт обстрелов.
Цена слова
В военной статистике много цифр, но у Белки свой счет — за всё время она не потеряла ни одного раненого при транспортировке. Спасенные бойцы находят ее спустя месяцы, порой просто узнают на улице.
— Часто подходят: «Командир, вы меня тогда-то вытащили». А я лиц почти не помню — смотрю обычно на характер ранения, на то, как человек держится, — говорит Белка.
Один из самых тяжелых эпизодов — эвакуация через заминированное поле под артобстрелом. Поступила команда: на точке раненые. Сколько — неизвестно. Приехали на огромном «КамАЗе», но поле оказалось заминированным. Машину пришлось оставить в «зеленке».
— Пошли пешком, цепочкой — водитель, санитар, я. Друг за дружкой, шаг в шаг, чтобы никуда не наступить, — описывает она.
Успели вынести двоих. Когда вернулись за остальными, начался плотный обстрел. Но мысли уйти не возникло.
— Люди ранены, они ждут помощи. И тут начинается обстрел — мы что, должны их бросить и спасать себя? В нашей практике такого нет, — говорит она.
В такие минуты грань между героизмом и холодным расчетом стирается. Когда тяжелые носилки режут руки, а вокруг рвется земля, страх вытесняется короткой мыслью: «Надо забрать. Главное — донести».
— Бог свидетель, я стараюсь вообще ни о чем не думать в такие моменты. И невыносимо даже представить, что кто-то потом скажет: «Белка испугалась, бросила нас под огнем и уехала», — признается лейтенант медслужбы.
Даже когда пехота не может оттянуть раненых назад к безопасным точкам, Белка не отступает и берет ответственность на себя. Недавно, увидев на мониторе тяжелого бойца, она на свой страх и риск отправила «буханку» в самое пекло. Машина проскочила, забрала людей и вышла. В этом и заключается ежедневная работа начальника медслужбы — на грани возможного, вопреки логике обстрелов, ради одной цели: чтобы каждый вернулся домой.
Ловушка для доброго сердца
Март 2022 года стал для Белки временем крушения иллюзий. Тогда, в самом начале СВО, трудно было представить, что можно опасаться, например, гражданских машин. Но по радиостанциям то и дело разлетались тревожные сообщения: «Красная «Газель», работает миномет», «Засада на гражданском авто». Позже спецслужбы противника сами подтвердят: это была тактика СБУ — маскировать боевые группы под мирных жителей.
— Мы ехали за ранеными через бесконечные лесополосы, — вспоминает Бурлият. — На обочине мужчина и женщина машут руками, чуть ли не кланяются: «Остановитесь!» Мы с командиром переглянулись: а вдруг ловушка? Проехали мимо. Но на обратном пути они всё еще стояли там. Решили рискнуть.
Женщина в слезах предупредила: впереди всё заминировано. А в подвале дома — раненые после обстрела. Сказали водителю: «Стой на острие. Если через 10 минут не выйдем — уезжай».
В доме действительно лежали люди, это не было ловушкой. Белка оказала им помощь и вывезла в госпиталь. Но страх перед «мирными» автомобилями всё еще есть.
Между Боссом и Мамой
Несмотря на суровость условий, Белка не озлобилась. Ее подразделение превратилось в гуманитарный хаб. Медики делятся пайками со стариками, раздают детям сладости, выдают лекарства местным жителям. Осторожность стала «религией», но не лишила человечности.
— Мы помогали и будем помогать, — отрезает она.
В полку ее зовут по-разному. Для кого-то она Босс, для кого-то — Мама, но чаще всего звучит короткое и веское: Командир. Это обращение закрепилось за ней еще с тех времен, когда она командовала взводом. В нем нет официального холода, только доверие.
— Бойцы иногда говорят: «Командир, с вами — хоть на край света. Вы наш ангел-хранитель. Знаем, если вы рядом — ничего не случится», — улыбается Белка.
За этой верой солдат стоит тяжелейший груз ответственности. Белка вспоминает один из выездов с водителем — молодым парнем по имени Дима. Путь лежал через блокпосты, где солдаты махали им руками, указывая на разрывы впереди: «Куда вы? Там обстрел!» Но впереди ждали «трехсотые», и выбора не было.
— Я смотрела на Димарика и понимала: если сейчас что-то случится, он будет на моей совести. И не поехать нельзя, и за него страшно до боли. Позже я спросила его: «Дима, а если бы мы попали? Ты бы меня потом упрекал, что я тебя туда потащила?» Он ответил: «Нет, командир».
В этом ответе — вся суть службы Белки. Она знает, что многие после пережитого ужаса замыкаются в себе, ищут виноватых. Но её люди знают, что каждое ее решение продиктовано только одним — необходимостью спасти человека.
— Моя главная цель — чтобы на мне не было пятна. Чтобы не случилось ситуации, когда я дала задачу и мы потеряли людей. За свою жизнь я не держусь, я держусь за их жизни, — подчеркнула она.
«Ее слово — закон»
Для лейтенанта медицинской службы Смирновой линия фронта давно перестала быть временной командировкой.
— Душа там, — признается она. — Там всё понятно: ты знаешь, на что способен каждый боец, кому какую задачу можно доверить. Там — мой настоящий дом.
Возвращения в тыл даются ей гораздо сложнее, чем выезды на передовую. Дома — слезы матери и суровые просьбы отца: «Не уезжай… Увольняйся…» Каждое такое прощание оставляет на сердце новый шрам, но выбор Бурлият остается неизменным.
Этот выбор стоил ей брака. В начале 2024 года она развелась. Муж, сам будучи командиром медицинского батальона, поставил жесткий ультиматум: «Либо сидишь рядом со мной в тылу, либо уезжаешь домой». Для него она была прежде всего женой, но для себя Бурлият оставалась прежде всего офицером.
— Я военнослужащая полка, а не его медбата, — говорит она. — Как я могу бросить своих людей? Чему я тогда научу личный состав, если сама подам пример дезертирства из зоны ответственности? Нет, это исключено.
Для Белки «свои» — это не просто строчка в штатном расписании. Это люди, за которых она «отвечает перед Богом и их родителями». И ради этой ответственности она готова жертвовать личным счастьем, доказывая, что настоящий командир не тот, кто отдает приказы из безопасного кабинета, а тот, кто делит со своими бойцами и хлеб, и страх, и победу.
Мало кто знает, что Бурлият Смирнова — единственная женщина в полку, оставшаяся непосредственно в зоне боевых действий. После приказа вернуть всех женщин-военнослужащих в пункты постоянной дислокации она осталась исключением.
— На полковом совещании я сижу одна среди мужчин, — рассказывает она. — Новички, особенно с Кавказа, поначалу удивляются: «Как я буду подчиняться женщине?» Но им быстро объясняют: «Ее слово — закон. Либо ты делаешь, что она говорит, либо прощаешься с подразделением». Командир полка так и говорит: «У этой женщины есть то, чего нет у многих из вас».
«Прикурила — и выжила»
Это случилось под Работино. На выходе из зоны эвакуации колонну из нескольких грузовиков с ранеными накрыл плотный минометный обстрел.
— Мы не рассчитали, не думали, что по этой дороге начнут бить так прицельно, — вспоминает Бурлият. — Снаряды ложились рядом, по соседней машине прилетело. На нервной почве я пыталась закурить, но зажигалка в руках предательски заклинила. Повернулась к водителю: «Дай огня».
Водитель, чиркнул зажигалкой, Бурлият сильно наклонилась к огню. В это мгновение прогремел взрыв. Огромный осколок пробил лобовое стекло ровно там, где секунду назад находилась голова лейтенанта.
— Если бы я сидела прямо, меня бы уже не было. Но у меня перепонка лопнула, сотрясение головного мозга, закрытая черепно-мозговая травма, — перечисляет она, как список покупок. — Меня эвакуировали в госпиталь. Я отказалась ехать дальше. Но через полтора месяца левая сторона тела отказала полностью. Тогда согласилась. Пролечилась в Ростове. Получила 15 дней освобождения от службы.
— И вы ими воспользовались? — спрашиваю.
— Отказалась. Вернулась в тот же день обратно в зону СВО.
Слово, данное отцу
Характер Бурлият — не только результат боевого опыта, но и фамильная черта. Она выросла в семье, где звон медалей и военная форма были привычной частью быта. Служил отец, служила мать, сейчас на фронте родной брат, двоюродный и троюродный. Бурлият — вторая женщина в роду, сменившая гражданское платье на камуфляж.
— Я пробовала работать «на гражданке», но быстро осознала: армия — это мое, — говорит она.
Когда пришла к отцу с просьбой помочь с призывом, тот не обрадовался. Предупреждал, что будет тяжело — суровый быт, бесконечные командировки, отсутствие элементарного комфорта. Но видя непреклонность дочери, поставил жесткое условие: «Если наденешь погоны — никогда не проси моей помощи по службе».
— Я дала слово. И держу его до сих пор, — коротко говорит Белка.
Сегодня она понимает, что именно эта отцовская школа помогла ей выжить и стать командиром, которого уважают. Главная награда для нее не чины, а редкие минуты признания, когда спасенные бойцы находят ее родителей, чтобы просто сказать: «Спасибо за дочь».
— Знаете, в такие моменты охватывает тихая гордость, — признается лейтенант медицинской службы. — Да, я смогла. Я это сделала.
На вопрос о наградах она отвечает так же — без подробностей. Медаль «За храбрость» II степени — за то самое ранение. Медаль «За отвагу» — после сложнейшей операции под Работино. Медаль «За спасение погибавших» — по совокупности сотен выездов и спасенных жизней. Она не помнит конкретных формулировок в приказах. Для нее важна другая статистика: за всё время эвакуации она не потеряла ни одного раненого в пути и никого из личного состава.