Одним из любимых и самых масштабных проектов Ирины Антоновой на посту президента Пушкинского музея была выставка «Голоса воображаемого музея Андре Мальро». Отталкиваясь от названия этой символичной экспозиции, известный писатель, литературный критик, лауреат премии «Большая книга» Лев Данилкин озаглавил свою новую книгу «Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой». Это обширная и во многом неожиданная биография Ирины Александровны. В преддверии премьеры «Известия» публикуют эксклюзивный фрагмент книги.
Лев Данилкин «Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой»
Официальная история всегда histoire événementielle: хроника, которая пишется на основе пунктира из Больших Событий; если Пушкинский — то вот первая выставка Пикассо, вот «Джоконда», вот «Москва – Париж», вот «первые показали Бойса». Есть, однако ж — даже если это биография директора Музея, чья карьера зависит от количества и качества крупных Событий, — еще и микроистория: повседневные взаимодействия людей в одном и том же общественном пространстве, причем не обязательно имеющие отношение к государству, вечности, идеологиям.
Странно, что никто до сих пор, кажется, не снял сериал на манер «Моцарта в джунглях» про амбициозного и гиперответственного директора небольшого музея: как он добывает, у коллег, в церквях, у частных лиц, правдами и неправдами, объекты для выставки; как сочиняет заведомо бесперспективные — не имея права на провал! — предложения «для безвалютного обмена художественными произведениями»; как хватается за голову, узнав, что в картине — на которую несколько лет назад уже протекала крыша — пропороли дыру грузчики; как отчитывается перед смотрящим из органов, почему твои сотрудники приводят в музей иностранцев; как разнимает двух вдов одного художника, затеявших драку из-за наследства — картин — непосредственно в кабинете директора; как ругается с министерством, послом и атташе, требующими выдать на выставку картину, которую выдавать по каким-то причинам не хочется или нельзя, а в случае невыдачи ему грозят тем, что музей никогда и ничего из этой страны больше не получит; как сбегает посреди концерта с собственных «Декабрьских вечеров» после звонка министра, углядевшего в английской и голландской прессе, что на аукционе якобы выставлено несколько штук графики из спорной коллекции Кёнигса, — чтобы срочно вскрыть запасники и посмотреть папку с хранящимися там листами, не украли ли, все ли на месте; как кричит на олухов, которые, зная, что вы договорились с типографией о печати каталога, сегодня последний дедлайн и если не сдать тексты, выставка откроется без каталога, ничего не написали (или, хуже того, написали, а там крамола, из-за которой выставку сразу же закроют, а переделывать некогда); как спасает своих Ренуаров, Ван Гогов и Гогенов, которых повезли на выставку в швейцарском Мартиньи — и которые вдруг, в количестве 55 штук, страховой стоимостью более $1 млрд, оказались арестованными, прямо в фургонах, по запросу имеющей претензии к РФ фирмы.
Неудивительно — когда у вас и склад художественных ценностей, и секретная кладовая для военных трофеев, и площадка для дипломатических ритуалов, и гнездо диссидентов, и детская студия, — что здесь всё время помимо запланированных событий случается что-то не то. Сохранившиеся и доступные объяснительные записки в Минкульт, а также протоколы дирекции описывают целые букеты происшествий: «20 января 1960 года в одном из экспозиционных залов ГМИИ им А.С. Пушкина при ремонте электроосвещения над стеклянным потолком упало стекло плафона, осколки которого повредили один из экспонатов и только по счастливой случайности не задели никого из посетителей (в это время в зале находились четыре детские экскурсионные группы)». «Вчера 8 августа в 17 часов 3 минуты в зале греческой выставки «Акрополь 1975–1983. Изучение, исследование, восстановительные работы» самопроизвольно рухнула подставка под мраморной скульптурой «Нижняя часть шестой кариатиды Эрехтейона» (инв. №7163), в результате чего памятник упал на мраморный пол и несколько фрагментов подлинного мрамора и часть догипсовки откололись». «7 октября 1985 года в 14:00, проходя по колоннаде, где размещена экспозиция картин выставки объединения «Млода польска», посетитель выставки Газаров Л.С., споткнувшись о подиум, упал и при падении зацепил сложенным закрытым зонтом и прорвал картину В. Хофмана «Концепт».
Весьма значительная часть рутинной деятельности директора — ведение корреспонденции. Вы месяцами переписываетесь с организациями-смежниками — о заказе к Олимпиаде ковровой дорожки для Розовой лестницы и форменных костюмов для сотрудников (в отделе рукописей есть целая папка документации на этот счет); с компетентными органами — о проникновении в здание музея постороннего человека в ночное время и об усилении охраны; с девочками-семиклассницами, ставшими жертвами синдрома Стендаля при посещении выставки — и присылающими директору деньги с просьбой купить на них букет цветов, чтобы положить перед картиной Мантеньи («Дорогая Наташа, меня очень тронуло Ваше письмо. Как хорошо, что Вы так точно и верно понимаете искусство. И не только искусство, но и задачи более общего порядка, которые ставит Музей, организуя выставки. Посылаю Вам каталог и желаю доброго здоровья и счастья Вам и Вашим близким. Цветы, как Вы просили, мы положили на ящик с картиной Мантеньи. С уважением, ИА»); с собственным отделом кадров — самолично утверждая стажировки сотрудников, корректируя премии и сочиняя характеристики для личного дела; с «Аэрофлотом» — который относится к перевозке произведений искусства небрежно, постоянно повреждает музейные грузы и при этом отказывается пускать сопровождающих на летное поле; с изобретателями и рационализаторами — которые придумали новейшее устройство для очистки подошв обуви и разумно пришли к выводу, что ГМИИ — идеальное место для его внедрения; с сумасшедшими, склочниками и просто обладателями большого количества лишнего времени.
Особая статья — ответы на жалобы и сочинение их; посторонним трудно представить, до какой степени музей — бездонный кладезь материала для доносов. Вот ИА отвечает своему начальству в Минкульте на полученные Музеем восемь писем и открыток от гражданина США Филипа П. Томпсона, который «был весьма удивлен, что в музее экспонируются полотна только одного американского художника Рокуэлла Кента…» (вердикт ИА: «Тон писем дает основание считать, что их автор психически неуравновешенный человек»). Вот сама ИА жалуется (1980-е) замминкульта П.И. Шабанову на Московский горкомбинат гардеробного обслуживания — странным образом музейные гардеробщики работали в другой организации и плевать хотели на специфику учреждения: «…подрывают авторитет музея. Являются на работу в нетрезвом виде, сквернословят, некорректно относятся к посетителям, в числе которых немало зарубежных гостей». Что же делать? «Нужно 28 гардеробщиков штатных — своих». И тут же экономическая подоплека дела: «Средняя норма крючков на одного гардеробщика — 110 шт. Количество номеров в гардеробе Музея — 1500. Зарплата в месяц — 70 р.».
Любой большой музей был бы прекрасным материалом для голландских жанровых картин вроде стеновских или тенирсовских, иллюстрирующих, что бывает, когда «хозяйка дома уснула и всё пошло кувырком»; Пушкинский — если не «в особенности», то уж точно «не исключение». Несмотря на то что в представлении обывателя Музей — бесперебойно функционирующая машина, все винтики которой должны соблюдать регламент. На деле, во-первых, «люди искусства» игнорируют правила по рассеянности или общей неорганизованности, а технические работники — потому что государство им недоплачивает; во-вторых, как те, так и другие часто заняты не тем, чем должны бы — и, случается, вместо того чтобы заполнять карточки для каталогов, флиртуют, отмечают праздники и бегают по магазинам; в-третьих — наступают моменты, когда вместо безупречного порядка воцаряется хаос.
Эталонным в этом отношении оказался день 9 марта 1965 года — когда выяснилось, что из ГМИИ украдена бесценная (ориентировочная стоимость в официальных документах — 110–120 тыс. рублей) картина Франса Хальса «Евангелист Лука»). Позже в документах возникнет неприятная формулировка — «халатное отношение работников», которые во время планового обхода осматривали зал №7, но, что вместо картины висит одна рама с вырезанным холстом — прозевали, и обнаружилось это лишь на следующий день. Штука в том, что в Музее был санитарный день и сотрудницы по инерции отмечали 8 Марта.
По сообщению И. Голомштока, замять скандал не удалось: «…не звонили во все колокола — но всё равно утекло, и по Би-би-си сообщили».
ИА припоминала историю с Хальсом нечасто и неохотно — возможно, еще и потому, что самой ее в момент кражи не было в Москве, и судя по тому, что спустя 19 дней после происшествия кабинет директора по-прежнему пустовал, она находилась где-то достаточно далеко; если свериться с известным календарем ее поездок — в Японии, где показывали «Шедевры современной живописи из СССР», ГМИИ то есть и Эрмитажа.
Расследование длилось много месяцев — и едва ли благоприятствовало продолжению директорской деятельности ИА: недоброжелателям не надо было прилагать особых усилий, чтобы представить происшествие как прокол руководителя. Особенно болезненным для ИА и ее коллег стало то, что преступление совершил кто-то из своих: посторонних в Музее не было — так что на допросы таскали в основном сотрудников.
К счастью, осенью похитителя удалось отловить — им оказался действительно официально числившийся реставратором ГМИИ с 1963 года В. Волков.
23 февраля 1966-го (после суда) ИА устроила общее собрание сотрудников, реконструировала, в качестве прелюдии и в манере Пуаро, полную картину преступления — после чего прочла пространную лекцию про бдительность и трудовую дисциплину, в особенности про процедуру приема новых сотрудников: отныне только с железными рекомендациями.
В список пострадавших вошел непосредственно похититель Волков (лишившийся возможности продолжать реставрационную деятельность в Пушкинском из-за вступившего в силу приговора — 10 лет лишения свободы), дежурная по залу (которую сняли с работы) и уличенная в вязании на посту, пока не было посетителей, музейный смотритель с говорящей фамилией Стороженко (переведена в уборщицы, плюс строгий выговор с взысканием).
Удачный финал детективной истории, выглядевшей как голубая мечта Петровки, 38 (уголовщина в храме искусства, попытки сбыть шедевр иностранцу, реставратор с двойным дном, герметичный детектив — преступление в запертом помещении), навел вышестоящие профильные организации на идею использовать этот сюжет как рекламу правоохранительных органов: хорошее государство — не там, где не воруют, а там, где преступников находят и наказывают. Сразу же после суда в Музей полетели поддержанные Минкультом и МВД запросы о возможности съемки художественного фильма о краже в музейных декорациях.
Последнее, чего хотелось бы ИА, — ассоциироваться со скандальной историей, которая и так уже была растащена прессой по косточкам. Но как бы ни желал ГМИИ побыстрее свести это пятно со своей белоснежной репутации, как бы ни требовал убрать из сценария все детали, по которым можно догадаться, что речь именно о Пушкинском, кинематографистам пришлось открыть дверь, а консультантам с Петровки — улыбаться пошире. «Возвращение «Святого Луки» продемонстрировали на больших экранах уже в 1970-м; динамичный сюжет — а также артисты Санаев, Дворжецкий и Басилашвили — обеспечили фильму порядочную аудиторию; директора Музея среди персонажей, по счастью, не оказалось.
Происшествие, которое полвека спустя воспринимается как анекдотический случай, в 1965-м стало жестоким испытанием для всех сотрудников.
Мало того, приверженность гардеробщиков пьянству и дурные манеры, как это часто бывает, шли рука об руку с неспособностью сосредоточиться на выполнении своих прямых обязанностей — печальный факт, подтверждаемый рассказом одной сотрудницы, оказавшейся невольной свидетельницей разговора директора с ворвавшимся к ней в кабинет посетителем, негодующим в связи с пропажей сданной на хранение шапки. В ответ на проклятия разъяренного мужчины ИА просто спросила: «Сколько стоит ваша шапка?» — и, не торгуясь и не пеняя на гардеробщиков, извлекла из сумки кошелек — и вручила потерпевшему названную им сумму.
Картина принадлежала не ГМИИ, а Одесскому музею, где хранятся сразу две картины из цикла, ее привезли на выставку европейской живописи из собраний музеев СССР. Их долго считали работой анонимного русского художника (в самом деле, это не «типичный Хальс» — единственный опыт художника в религиозной живописи; никаких «ренессансных локтей» и добродушных улыбок; все четверо — чистые платоны каратаевы), но искусствовед Линник, несмотря на отсутствие подписей и прямых аналогий в творчестве Хальса, доказала, что это Хальс: евангелисты Лука и Матфей.