Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Латвия объявила Россию страной — «спонсором терроризма»
Мир
В МО заявили о ликвидации половины личного состава двух бригад ВСУ
Мир
Арестович рассказал о просьбах европейцев «добить Россию»
Общество
Парламентарии предложили повысить МРОТ до 30 тыс. рублей
Армия
Российские десантники осуществили захват опорного пункта ВФУ
Мир
МИД РФ назвал обстрелы ЗАЭС со стороны ВСУ актом ядерного терроризма
Мир
Боррель призвал европейцев быть готовыми «заплатить» за поддержку Украины
Мир
Эстония закроет границы для россиян с шенгенскими визами
Мир
Турция отказалась подключаться к санкциям против РФ в области энергетики
Мир
Москва назвала шовинизмом призывы прекратить выдачу россиянам шенгенских виз
Мир
Politico призвало Зеленского признать факты преступлений ВСУ
Экономика
Шольц призвал Россию забрать турбину для «Северного потока»

Что доброго сделал я?

Публицист Игорь Воеводин — о сочувствии, сострадании, человечности…
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

— А знаешь, что у тебя сейчас рога на голове растут? Потому что ты жадный...

Думаю, что многие помнят этот эпизод из великолепного михалковского фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». С тех мягких времен утекло много воды, но еще больше — крови.

И как считать, что тяжелее — высохший Арал, кровь, пролитая в этнических войнах, или слезинка ребенка?

...На днях был дождь. Почти тропический. Тьма, пришедшая с Запада, накрыла Москву — враз, за минуту, подмяла столицу черной тучей — и исчез как будто великий город. Ливень стоял стеной, лопались на асфальте гигантские пузыри.

Мы укрылись с дочкой на автобусной остановке. Жались друг к другу застигнутые непогодой горожане. Ливень и не думал кончаться.

Подошел наш автобус. Я махнул водителю: 

— Эй! Мы здесь!

Он показал рукой на середину салона — садитесь тут, прямо напротив остановки, там, где выход.

Это против правил, но ведь дождь и ребенок...

— Спасибо вам, — сказала дочь, поднырнув в автобусе под рогатку, и протягивая за проезд. — Нам за двоих...

Он взял деньги, и мы поехали.

Мелочь. Но какая редкость в наше время, когда кругом или озлобленные люди, или стесняющиеся своей доброты...

Да и мелочь ли?

На той же улице полугодом раньше в маршрутке девушка-подросток протягивает водителю две десятки и говорит:

— У меня нет больше... До угла довезите, хорошо? Меня мама ждет...

Я как раз выходил и замешкался доплатить за нее. Водитель с вечно недовольным выражением лица человека с высшим образованием, вынужденного заниматься физическим трудом, выгнал ее со словами:

— Нет денег — ходи пешком!

Я с тех пор не раз садился в его машину. И каждый раз ловил себя на совсем негуманистическом желании подправить ему выражение лица — на более приличествующее жлобу.

Вот только не нужно все списывать на тяготы жизни, на замороченность заботами, на то, что все так, а мы-то что? Мы — как все.

Это дается не воспитанием и тем более не образованием. Это вдыхается в нас свыше при рождении, это всасывается с молоком матери, это само собой разумеется и не подлежит сомнению — то, что называется добротой.

Сочувствием.

Состраданием.

Человечностью.

Ибо без этого нет человека...

...Я сидел с ротой внутренних войск на турбазе в Цхинвали. В городе шла война, СССР доживал последние месяцы. А в ответе за все была вот эта рота пытающихся подавить свой страх солдат срочной службы и горстка мрачных офицеров.

По нам стреляли с гор, и мины с наступлением темноты ложились прямо между корпусов.

Было много вина, но не было воды. Мы пили, но не умывались уже дней пять и были похожи на чертей. К нам не могли пробиться из дивизии, стоящей в Тбилиси, на блок-постах стреляли по колесам машин и встречали гранатометами бэтээры.

Но у нас было много боеприпасов и консервов.

И мы пекли хлеб.

И каждый день раздавали его, сколько могли, старикам, женщинам и детям.

Это было нормально.

Само собой разумелось.

Просто память цепко держит не кровь, не атаки, не трупы, не лай 12-миллиметрового ДШК и россыпь звенящих гильз вокруг, а вот это, как черно-белый кадр, — полбуханки белого стандартного армейского «кирпича», протянутого грязной, черной рукой в такую же руку...

А что сделал доброго я? Я сам, привыкший осуждать за несделанное других?

Одно хорошее помню.

1988 год, Узбекистан. Мы с редакционным юристом едем в Самарканд из Ташкента автобусом, распутывать склочное и тяжелое, пахнувшее безразличием и наплевательством дело — как опять же в дивизии ВВ под Зеравшаном за первые десять дней службы трое погибли, а сорок пять новобранцев стали инвалидами — им не давали пить на сорокаградусной жаре.

Просто так не давали воды.

Смеялись.

Дедам это казалось смешным.

А офицерам было недосуг...

Мы вышли на какой-то остановке — размяться, покурить. На глиняном дувале напротив сидело человек двадцать дембелей с пивом в руках.

С ними мальчишка лейтенант.

Рваная форма, кое-кто в развалившихя кроссовках, кто-то — в остатках сапог.

Афган. Это — с Афгана, он рядом.

Только что вышли — вот, как были.

Неведомая часть — без номера, знамен и наград.

Нет, конечно, где-то в каптерках пылились парадки, и часовой наверняка стоял с калашом у знамени.

А здесь они просто молча сидели, нарушая форму одежды и субординацию.

Пустые, мертвые глаза.

И пиво в руках.

Я впервые видел лицо войны. Я знал, что могу сделать сильный кадр.

Сильнейший.

И я не поднял висевший на груди Rolleiflex. Не смог.

А они молча смотрели на нас мертвыми глазами и пили пиво.

«Пивоси» — называлось оно по-узбекски.

Я точно знал, что, сделав кадр, я плюну им в души.

И, скорее всего, они бы промолчали.

— Да пошел ты со своим гуманизмом! — орал известный, очень известный журналист в редакции «Сегоднячко». — Мы репортеры и обязаны показывать жизнь как она есть!

— Но это — смерть... — возражал я. — Ты подумал о детях, которые это увидят? О родителях тех, кого казнят?

— Да пошел ты со своим гуманизмом!

Редакция разделилась на две части. Речь шла о показанной в эфире казни преступников на Кавказе.

И все спорили до хрипоты.

И, кажется, тех, кто, как я, считал, что это — табу, было больше.

Я был на войнах. И видел то, что не нужно видеть человеку.

Я точно знаю, что мир висит на тонкой ниточке и не срывается в бездну только потому, что есть, есть еще в Москве, на автобусном маршруте номер 208 ничем не примечательный человек, которому жаль, если ребенок и взрослый вымокнут под тропическим ливнем, пробежав лишние три метра, чтобы сесть не там, где нельзя, а там, где положено...

Ибо сказано: Пощажу город ради десяти праведников.

Значит, где-то есть еще по крайней мере девять...

Все мнения >>

Читайте также
Реклама
Комментарии
Прямой эфир