Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Зинаида Шарко: «Когда общаюсь с правнуком Ваней, мне семь лет»

О чем народная артистка разговаривала с «Известиями»
0
Зинаида Шарко: «Когда общаюсь с правнуком Ваней, мне семь лет»
Фото: ТАСС/Юрий Белинский
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Однажды на вопрос корреспондента «Известий», к какому жанру она отнесла бы свою жизнь, Зинаида Максимовна ответила: «Трагикомедия». Сегодня, когда ее жизнь блистательно сыграна и занавес закрыт, пришло время вспомнить, что думала о ней сама актриса.

Из интервью 2009 года

О возрасте

— Если раньше была проблема, как меня состарить, — и парик мне придумывали, и «дороги» вместо морщин рисовали, то сейчас — как меня омолодить. Потому что в пьесе (венгерского автора Иштвана Эркеня «Кошки-мышки». — «Известия») несколько раз заходит речь о возрасте, и когда мать моего возлюбленного спрашивает: «Сколько тебе лет, деточка?», я отвечаю: «Шестьдесят два». А мне — восемьдесят!

В общем, надеюсь, если буду хорошо играть, зритель не задумается, сколько мне лет. Что же касается моего внутреннего состояния, то оно и тогда меня устраивало, и сейчас вполне устраивает. А чувствую я себя в зависимости от ситуации. Когда я общаюсь со своим правнуком Ваней, мне семь лет. А когда устаю после репетиции, как сегодня, чувствую себя на все свои восемьдесят.

О Товстоногове

— Он как ребенок был у нас — беззащитный ребенок! И мне было совсем не страшно, когда он приходил на спектакли. Наоборот... Ну вот как ученик хочет показать учителю, что у него всё получается, так мне было радостно: он в зале, и ему нравится. Когда ему что-то нравилось, он так похрюкивал немножко, мы все это знали. И если слышали, что он хрюкает, это была высшая похвала — ничего счастливее и быть не могло. А вы говорите — деспот... Он обожал артистов! Он давал нам полную свободу, полную! Пол-ну-ю!

Ну вот как было со мной в «Трех сестрах»? Я там играла Ольгу. Был предел счастья, когда я получила эту роль! Потому что была влюблена в пьесу — еще в институте мы всем курсом ходили на мхатовских «Трех сестер», после слова произнести не могли от восторга. А как начали репетировать... У моей Ольги монолог в начале, монолог в конце, а в середине-то что играть?! У всех героев такие судьбы, а у меня — дежурные, ничего не определяющие слова... И Георгий Александрович просто сказал: «Зина, попробуйте сыграть капитана тонущего корабля». И сразу всё встало на места: походка, осанка, манера говорить... Вот такие вещи решающие он подсказывал, а в остальном — полная свобода.

О сериалах

Предлагают вещи, от которых я отказываюсь, — материал откровенно плохой. Не хочу никого обижать, поэтому придумываю причины — здоровье, то, се... И принципиально не работаю в сериалах! Один раз столкнулась с сериальной продукцией в «Русских амазонках» — всё, хватит. Черт-те что там происходит — бывает, текст приносят только на съемку!

А вот «Бандитский Петербург» — не сериал (Зинаида Шарко играла в фильме «Адвокат». — «Известия»). Во-первых, режиссер — Бортко, ему я доверяю. Во-вторых, очень интересный материал. Роль выписана изумительно! Потом я узнала от автора — Константинова, что эта уборщица — реальный персонаж, что вообще весь сюжет построен на реальных событиях, не придумано черт знает что.

О любимых ролях

— Когда играешь, все роли любимые, близкие, как дети... Конечно, это «Три сестры», володинские «Пять вечеров»... Кстати, недавно, в феврале, был володинский фестиваль (Всероссийский театральный фестиваль им. Александра Володина в Санкт-Петербурге. — «Известия») и мне дали премию как первой исполнительнице роли Тамары (героиня «Пяти вечеров». — «Известия»). А вообще, оглядываясь назад, я бы так сформулировала: любимые роли — те, после которых жалко разгримировываться.

Из интервью 2006 года

О родителях

— Мои родители были очень далеки от искусства. А папа за свою жизнь прочел только две книжки — «Поднятую целину» и воспоминания маршала Жукова. Но он был в высшей степени интеллигентным человеком, что еще раз доказывает, что образованность к интеллигентности никакого отношения не имеет.

О начале творческого пути

— При пожарной охране была самодеятельность, и мое первое выступление состоялось, когда мне было пять лет. Пожарная охрана тогда принадлежала НКВД, наркомом был Ежов. И в газете «Правда» вышла поэма «Ежовые рукавицы». Я наизусть читала со сцены эту поэму — вот таким было мое первое выступление.

О войне

— Во время войны у нас в Доме пионеров был ансамбль песни и пляски, и я в госпитале там читала стихи. У меня даже есть медаль «За доблестный труд», поскольку мы 90 концертов дали во время войны. Правда, в 1943 году я написала наркому просвещения товарищу Макарову заявление: «От ученицы седьмого класса Зинаиды Шарко. Прошу направить меня на учебу в Кронштадтское торпедное училище». Тут учителя забили тревогу. Они вызвали папу, сказали: «У нее гуманитарные наклонности, она способная девочка, зачем ей торпедное училище?». На что папа ответил: «Если она хочет защищать Родину, я не могу ей препятствовать!»

О кумирах

— Моим кумиром была Алла Константиновна Тарасова. Я без конца смотрела фильм «Без вины виноватые». Он шел в кинотеатре три дня подряд, и я посещала по семь сеансов каждый день. Все в школе знали, где я, и никто из учителей этому не препятствовал. Я так обожала Тарасову! Я копировала все ее интонации… Но в Школе-студии МХАТ мне не суждено было учиться.

Я приехала в Москву, окрыленная зашла в легендарную школу, трепеща, поднялась по ступеням, думая: «Неужели Алла Константиновна тут ходит?» Я вошла в кабинет. И увидела: сидит секретарша и грызет соленый огурец. Мне плюнули в душу. Она спросила: «Что вы хотите, девушка?» Я ответила: «Ничего не хочу».

Вышла на улицу: шел дождь, он путался с моими слезами. Я много стихов знала, но тогда я вдруг стала читать: «Ленинград, Ленинград, я тебе помогу. Прикажи мне, я сделаю всё, что могу». И я поехала в Ленинград и попала к лучшему педагогу — Борису Зону.

Еще раз о Товстоногове

— Когда я играла в спектакле «Жестокие игры» маму, которая искала сбежавшую девочку, на меня надели громадное пальто. Я говорю: «Георгий Александрович, в это пальто четыре таких, как я, войдет!». «Зина, она высохла от горя!» — ответил он. Ну и что тут скажешь? (Смеется.)

Когда его не стало, мы все растерялись. Почувствовали себя брошенными. Вот, например, когда был сотый спектакль «Мещане», первый тост, который Товстоногов поднял на банкете, — «За артистов, не занятых в этом спектакле». Он понимал, что чувствует актер, который не занят в великом спектакле. 

О самой счастливой минуте

— Когда был День города, мне подарили песочные часы в виде шпиля Петропавловской крепости. И на них было написано: «Санкт-Петербург, 27.05.2003, 16 часов 10 минут». Именно эту минуту мне подарили и спросили: «Какая у вас самая счастливая минута была?» Я ответила: «33 года работы с Товстоноговым». Они как минута пролетели.

О жизни и смерти

— Я меня два года назад была очень тяжелая онкологическая операция. Накануне меня перевели из терапии в хирургию. В терапии я знала, как попасть в курительную. А здесь тыкаюсь в одну дверь, в другую — всё закрыто. Я пришла в свою палату и позвонила медсестре: «Извините, это Шарко из такой-то палаты, я понимаю, что это ужасно, но очень хотелось бы покурить. Где я могу это сделать?» — «Курите у себя в палате». И я поняла: исполняют мое предсмертное желание.

Я легла и задумалась: «Как же я пред Богом предстану? Что я такого совершила, как я прожила эти годы? Бедный маленький Ваня, правнук, ему только годик, он без меня останется». Даже представила свой некролог: «На 74-м году ушла из жизни...» И вдруг я слышу, как из-за двери доносится голос нянечки. Она порвала колготки и мрачно и громко материлась. И вот я, у которой уже от жалости к себе на подушку стали слезы капать, вдруг начала так хохотать! Вот это жизнь! Настоящая.

Комментарии
Прямой эфир