Настоящим
культурным итогом является не то, что
стало в этом году результатом, а то, что
наметилось как тенденция. Современная
культура — это культура трансформаций
и прежде всего культура трансформаций
самой культуры. Это не игра слов, ибо
культура существует в наши дни по законам
contemporary art:
то, что никому в голову не придет называть
художественным объектом, таким объектом
становится. Можно долго спорить, с чего это началось: с башмаков Ван Гога, черного
квадрата Малевича или писсуара Дюшана,
но это так. На этой основе легко строить
любые рейтинги, а без рейтингов — какая
же массовая культура?
Кстати,
в
массовой
культуре: самая консервативная ее часть
в лице Аллы Борисовны Пугачевой и
примкнувшего к ней Максима Галкина как
раз дошли в этом году до понимания того,
что никакие песни, пляски и разговоры
с эстрады не дадут того эффекта, который
можно вызвать экспериментом из области
real
life.
Это мы отметим как тенденцию № 1.
Двойня
четы Пугачевых обозначила разрыв сразу
в двух культурных кодах нынешнего
десятилетия — коде материнства и коде
кощунства. Материнство охватывает собой
всё поле новейшего родинолюбия эпохи
третьего срока — от материнского
капитала до сбережения традиционных
ценностей от геев и их наймитов. Общий
принцип этого родинолюбия — ценности
в твердый счет, а также вперемешку с
активами, неустойками, отчислениями,
дивидендами и положительным сальдо
торгового баланса. С кощунством всё
проще — это попытка замкнуть арт-процесс
в системе симметричного ответа на
родинолюбие. «Кощунники» думают так:
родинолюбы делают шаг вперед, мы — два
назад.
Так
вот: Пугачева с Галкиным взялись, казалось
бы, отстаивать ценности материнства.
Но как они за это взялись? Суррогатно!
Получается, что родная мать может не
рожать, а роженица носит в себе не столько
младенца, сколько гонорар. И не просто
родная мать, а та, кто по факту на
протяжении 30 лет заполняет
пустующую нишу «матери нации». В глазах
приверженца традиционных ценностей
кощунство пробралось в самое чрево
материнства, однако это не то кощунство,
о котором мечтали бы патентованные
кощунницы из Pussy
Riot.
Они-то сами сделали ставку на песни и
пляски с амвона. Другие тенденции
поскромнее.
Тенденция
№ 2 состоит в попытке главного идеолога
Кремля эпохи нулевых Владислава Суркова
уйти с официальных постов и превратиться
в совесть нации по зову сердца. Роль
совести нации совпадает в России, как
правило, с амплуа писателя. С успехом
исполненная Львом Толстым эта роль уже
в виде фарса была отыграна Александром
Солженицыным. Однако общая демократизация
культуры, произведенная ненавистными
Солженицыну большевиками, привела к
необратимым изменениям общественного
вкуса: копию приняли за образец, а фарс
за трагедию. Тем не менее писательское
поприще остается наиболее удобной нишей
для того, чтобы пасти стада усовестливаемой
паствы.
К
моменту своей отставки Сурков написал
два романа — один просто хороший, другой
хороший во всех отношениях. Это немалое
свидетельство в пользу серьезности его
намерений относительно новой роли.
Однако новый призыв на государеву службу
помешал великому визирю Кремля исполнить
замысел. Не исключено, попытка будет
повторена, когда с внешней политикой,
которой занимается у нас теперь Владислав
Юрьевич, всё будет так же хорошо, как и
с внутренней. Симметричным ответом на
попытку Суркова можно считать политическое
назначение известного издателя — Ирины
Прохоровой.
Тенденция
№ 3 — топ-культуртрегеры переквалифицируются
в партийных бюрократов, либо, подобно
бывшему директору ГМИИ им. А.С. Пушкина
Ирине Антоновой, уходят со сцены.
Прохорова заняла место своего брата,
давнего оппонента Суркова и по
совместительству олигарха Михаила в
руководстве одной из самых экспериментальных
отечественных партий — «Гражданской
платформы». Процесс обюрокрачивания
дирижеров культурного процесса напоминает
то, что происходит в Евросоюзе. Если
писатель — инженер человеческих душ, то
издатель — продюсер волшебной богадельни,
в которой души проходят свой тюнинг.
Нет ничего удивительного, что именно
продюсеры сегодня захотели почувствовать
себя «настоящей властью».
Культурной
тенденцией № 4 2013 года стало расширение числа метанарративов. На протяжении нулевых
Путин был не только темой, которая
венчала собой любые разговоры
интеллигенции. Он объяснял собой
всё. В опоре на него гадали на то, чем
сердце никак не успокоится, обнаруживали
надувшиеся, как волдыри, проблемы,
раздавали звонкие, будто оплеуха,
финальные аргументы. Путин, словно
Борей, раздувал в благородном моральном
осуждении чахоточную грудь местной
интеллигенции.
В последнее время дошло до того, что эта грудь, подобно носу гоголевского майора Ковалёва, стала жить отдельно от интеллигентского сословия, но на это некому было и обратить внимание. Вмешался Путин. По-видимому, исключительно чтобы устранить подобное раздвоение, он выпустил из заточения Ходорковского. Ходорковский тоже метанарратив. И культурное достижение. Да какое! С кем еще деятели культуры могли бы связать древнюю как предание мысль: «Вот придет некто и всех нас купит!».
Тенденция
№ 5 непосредственно вытекает из тенденции
№ 4. Речь о том, что толпы лайкальщиков
и лайкальщиц, шагающих в строгих шеренгах
сетевого общества, по слаженности своих
действий вплотную приближаются к канону
парадов и демонстраций тридцатых годов.
Однако парады с демонстрациями являлись
результатом тщательной дрессуры со
стороны их режиссера — балетмейстера
Игоря Моисеева. Теперь же обходятся без
режиссера. Точнее, он дергает ниточки
откуда-то изнутри.
Тенденция
№ 6 связана с перехватом идей современного
искусства Государственной думой и окончательным превращением
политиков в акционистов: какой перформанс
или флешмоб может сравниваться с
провокативностью новейших законов?
Нет, наша Дума — не взбесившийся принтер.
Это лаборатория художественного
процесса. Не поймешь, как далеко она
может зайти в своем поиске, непонятно,
какие войска подтянутся за авангардом.
Ясно
одно: Милонов с Мизулиной стали главными
трендсеттерами, оставив где-то в дремучих
нулевых Гельмана вместе со всеми, кто
вступал с ним в «культурные альянсы».
В случае с Милоновым и Мизулиной мы
имеем дело с парадоксальным жестом,
отличающим настоящего арт-провокатора
от лошка из самодеятельности. Задались
ли спасатели традиционных ценностей
задачей их окончательной деконструкции?
А может, они и в самом деле рассчитывают,
что весь этот богемный консерватизм
позволит этим ценностям кристаллизоваться?
Но что делать с воскресшими носителями
этих ценностей и их вилами? Вопросы,
вопросы. В любом случае речь идет о
настоящей смелости героев контркультуры:
ведь если появляются вилы, то нацелены
они будут именно в их наливной бок!
