Андрей Могучий предложил БДТ европейскую режиссуру
В Северной столице завершился фестиваль «Европейское пространство в Санкт-Петербурге», который Формальный театр Андрея Могучего провел в творческом содружестве с БДТ им. Г.А. Товстоногова. Форум прошел в «разреженном» режиме — всего три постановки на протяжении месяца, и был адресован главным образом актерам БДТ (билеты на спектакли не продавались).
Цель фестиваля состояла в том, чтобы познакомить труппу Большого драматического с творчеством Ивана Вырыпаева (в данном случае он представлял московскую «Практику») и эстонцев Тийта Оясоо (Театр № 099) и Эльмо Нюганена (Таллинский городской театр), приглашенных Андреем Могучим на постановку. Актеры увидели, так сказать, в действии представителей лучшей европейской режиссуры, каждый из которых выпустит спектакль в ближайшем будущем. Завершались показы встречами-дискуссиями с мэтрами.
«Я любил немку» Нюганена и «Иллюзии» Вырыпаева были сыграны в Каменноостровском театре (во втором случае зрители сидели на сцене), принадлежащем БДТ. Для «Педагогической поэмы» Оясоо площадку предоставил ТЮЗ им. А.А. Брянцева. «Поэма» и выглядела довольно посторонней в общей линии фестиваля.
Спектакль по мотивам произведений Макаренко и Станиславского возник из студенческих тренингов и этюдов. Манера игры учеников Оясоо, выпускников Эстонской Академии музыки и театра, соответствует тенденциям современных театральных школ Европы. Юные артисты демонстрируют раскованность, способность переплавить в роль свой чувственный, эмоциональный, сексуальный опыт. Но как могут эти учебные опыты быть востребованы «взрослым» БДТ, осталось совершенно не ясно.
Зато постановка Вырыпаева по его собственной пьесе и спектакль «Я любил немку» по прозе Антона Хансена Тааммсааре причудливым образом зарифмовались.
«Иллюзии» представляют собой вариант «театра текста», где звучащее слово выступает как самоценная художественная реальность. Здесь нет персонажей — есть монологи. Никто никого не играет: сюжет о жизни и любви двух пар складывается в сознании зрителя. Расклад каждый раз может быть разным. На фестивальном показе за одного из актеров пришлось читать самому Вырыпаеву, и, возможно, это стало причиной особо теплого контакта исполнителей со словом.
У Нюганена герои есть, но они тоже кажутся едва ли не бесплотными — таким тончайшим образом разработаны роли и так просты, почти эфемерны сценические средства. Мелькающий свет, направленный на лица влюбленных, — это отблески экрана в синематографе; падающие сверху лучи прожекторов — аллея свиданий. Воздушная легкость спектакля оттеняет трагическую историю любви эстонца и немки на фоне тяжелых 1930-х.
Из трех спектаклей фестиваля непосредственное отношение к эстетике БДТ имеет «Я любил немку». Конечно, дело не в том, что Нюганена связывают с БДТ поставленная там в конце 1990-х «Аркадия» и годы дружбы. Бережное отношение к автору, умение раствориться в актере, благородство сценической культуры, интеллигентность — всё это близко труппе, где жива память о Товстоногове.
В совершенно иных координатах находится Вырыпаев, к режиссуре которого можно применить модное нынче понятие «постдраматический театр». Работа с ним, скорее всего, станет для БДТ задачей на сопротивление. Но при всем том есть существенный фактор, объединивший старт и финал «Европейского пространства». Важнейшим слагаемым спектакля и Вырыпаев, и Нюганен видят актера. Именно через актера они — каждый по-своему — наделили скромные по форме спектакли «ювелирными» смыслами.
«Приглашенный режиссер должен найти свою мелодию»
С руководителем Таллинского городского театра Эльмо Нюганеном встретился корреспондент «Известий».
— Как завязался ваш контакт с БДТ?
— В середине 1990-х Кирилл Лавров (тогда худрук БДТ. — «Известия») увидел в Москве мой спектакль «Пианола, или Механическое пианино» и оставил визитку, чтобы мы встретились. Я приезжал в Петербург, и, надо сказать, этот город сразу притянул меня, заворожил.
— БДТ носит имя Георгия Товстоногова. Интересовались ли вы этим режиссером?
— Конечно. Эстонцы, которые в той или иной степени знакомы с русским театром, знают это имя. Что говорить, Георгий Александрович — великая личность. Он подготовил не одно поколение очень сильных актеров; в свое время — на рубеже 1950-60-х — труппа БДТ была, возможно, самой сильной в Европе.
Мне посчастливилось видеть некоторые спектакли Товстоногова, правда, уже после его смерти; я смотрел документальные фильмы о нем, читал его книгу «Зеркало сцены». А недавно прослушал радиоверсию спектакля «Идиот», и мне казалось, я вижу, как играет Смоктуновский.
— Формальный театр Андрея Могучего в содружестве с БДТ провел лабораторию, посвященную творческому методу Товстоногова. Как вы понимаете этот метод?
— Мне сложно его определить. С точностью могу сказать одно: актерское существование в спектаклях Товстоногова было очень современным. Постановкам, которые я смотрел, лет 10 или даже 15, но этот «возраст» вообще не ощущался.
— Вы работали с разными труппами в разных городах. В чем особенность актеров БДТ?
— Не уверен, что у меня получится выразить особенность артистов БДТ словами, но это имеет отношение к точности мысли и рисунка роли. Товстоноговские актеры понимают роль как нечто протяженное, последовательное и цельное.
— Влияет ли на ваш способ работы то, как вы ощущаете особенность той или иной труппы?
— Разве продуктивно, когда режиссер пренебрегает природными данными того или иного актера? И даже то, какой материал я ставлю, в данном случае имеет значение. Есть закономерность в том, что в в конце 1990-х я предложил «Аркадию» Тома Стоппарда именно БДТ. Хотя я не был уверен, что эту трудную интеллектуальную пьесу одобрят. Но несколько человек меня поддержали.
— За «Аркадию» вы получили Госпремию России.
— Это был мой первый спектакль вне Эстонии. Я ощутил, что меня приняли в театральном кругу Петербурга. Но мне важно и другое. Ставя именно «Аркадию», я сформулировал для себя, в чем секрет приглашенного режиссера.
Во время репетиций меня мучил душевный дискомфорт, необъяснимая тревога. В один прекрасный день приехал эстонский композитор, и как только он сел рядом и стал смотреть, что происходит на сцене, я оценил ситуацию через него, словно взглянул его глазами, и стала ясна причина дискомфорта. Я не знал, для какого зрителя ставлю — эстонского или петербургского; сам для себя это не определил. И вдруг стало ясно, что я должен ставить спектакль, мысленно обращаясь к тем, кто живет в Петербурге, чувствуя петербургского зрителя.
— Это и есть «секрет приглашенного»?
— Не только это. Вообще приглашенный режиссер должен как бы найти свою мелодию. Я стремлюсь найти общее звучание. Как учесть все особенности данных актеров и при этом остаться собой? В чем мы с актерами соприкасаемся? Не только друг с другом, но и с автором? Автор ведь очень важен, для каждой пьесы я стараюсь найти свой сценический язык.
— Товстоногов, кстати, писал, что у каждого автора своя «природа чувств».
— По крайней мере, это понятие мне очень близко. Текст я стараюсь, что называется, раскапывать глубоко — в меру своих сил, конечно. Я не ставлю спектакль про что-то другое, чем есть у автора; разумеется, как я понимаю его. Зачем ставить пьесу вопреки ее смыслам? Лучше тогда самому написать текст — или обратиться к другому драматургу.
— Фестиваль, в котором вы сейчас участвуете, проводит Формальный театр Андрея Могучего. Как вы относитесь к разделению театра на «формальный» и «человечный», психологический?
— Мне совершенно не близко это разделение. Спектакли режиссеров, называющих себя «формальными», могут быть весьма «человечными». Видевшие постановки Брехта говорят, что всё в них было вполне доступно для восприятия. Зрители воспринимали эти спектакли просто как пример очень хорошего театра, не думая о брехтовской системе отчуждения.
Иногда жалко смотреть на крайние проявления, когда одни поднимают флаг психологического театра и рубаху рвут, защищая его, а другие кричат: «Смерть психологизму! Форма, форма и форма!» И я не хотел бы, чтобы меня относили к какой-то из этих сторон фронта.
— Что известно о вашем дальнейшем сотрудничестве с БДТ?
— Андрей Могучий предложил мне поставить здесь в следующем году. Не хочу отбирать радость первой весточки у театра, но могу сказать, что эта пьеса мне сразу понравилась.
