Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«Почему тенора пустоголовые? Потому что резонаторы должны звучать»

Владислав Пьявко — о трудностях профессии, коллективных письмах и потерянных голосах
0
«Почему тенора пустоголовые? Потому что резонаторы должны звучать»
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

В Большом зале Московской консерватории в рамках Фестиваля имени Ирины Архиповой будет исполнена «Сельская честь» Пьетро Масканьи. Главный опус первого композитора-вериста озвучат народный артист СССР Владислав Пьявко и солистка Театра Станиславского Лариса Андреева. После очередной репетиции Владислав Пьявко, вдовец Ирины Архиповой и вице-президент ее фонда, ответил на вопросы «Известий».

— Почему для завершения Фестиваля Ирины Архиповой вы выбрали именно оперу Масканьи?

— Во-первых, в свое время мы с Ириной очень часто пели дуэт Сантуццы и Турриду. Во-вторых, продолжая дело Ирины, мы всегда показываем молодых талантливых певцов и даем им возможность сделать что-то новое для себя. Однажды я пообещал Ларисе Андреевой спеть с ней «Сельскую честь», и она поймала меня на слове. В-третьих, в годы расцвета карьеры я не спел ни «Отелло», ни «Паяцев», ни «Сельскую честь». И вот в 65 лет наконец дебютировал в «Отелло», в 70 — в «Паяцах», а сейчас — в «Сельской чести». 

— Из-за чего вам не удавалось включить их в свой репертуар раньше?

— По разным причинам. «Отелло», как я сейчас понимаю, по глупости. Театр есть театр: там всегда подводные течения и интриги. Когда на «Тоске» меня сняли с премьеры, мы разругались с Володей Атлантовым. Борис Покровский два года ходил за мной: «Владик, ты споешь «Отелло»?» Я отвечал: «Если Володя будет петь, то я не буду. А то на финишной прямой, используя мой вспыльчивый характер, вы сделаете так, что я вылечу с премьеры». Борис Александрович в итоге поставил спектакль с Володей Атлантовым. Прекрасный спектакль.

А «Паяцев» в концертном исполнении мне однажды предложил спеть дирижер Альгис Жюрайтис, но сделал это за пять дней до премьеры. Я бы не успел выучить так быстро, даже если петь по нотам.

— Сборы от концерта 3 декабря будут перечислены в Фонд Московской консерватории. На какие цели?

— Этот фонд помогает педагогам, ветеранам, студентам. Сейчас орган Большого зала встал на реставрацию, часть средств пойдет на него. Это долг и желание каждого профессора — перечислить деньги в фонд нашей alma mater. Тем более что Ирина Архипова — и выпускница консерватории, и много лет преподавала на вокальной кафедре.

— Какое качество вы бы назвали определяющим в характере тенора?

— Есть афоризм: «Глуп, как тенор». Этим все сказано. Почему тенора пустоголовые? Потому что резонаторы должны звучать, в мозгу должно быть пусто. А если серьезно, теноровый голос — инструмент очень хрупкий. Тенору, как никому другому, нужно выстраивать свой певческий и жизненный режим. Однажды во втором акте «Чио-Чио-сан», где у меня перерыв, я решил отдохнуть, поспать. Потом, думал, третий акт не допою! Все осело. Теперь спектакль начинается — я уже за кулисами как живчик, как застоявшийся жеребец. Такие вещи каждый должен за собой знать.

 Ваш голос прорезался в ракетно-артиллерийском училище. Кто открыл в вас певца?

— Как-то во время курса молодого бойца мы сидели в ленинской комнате. Один курсант напевал душещипательные романсы под гитару. Ну а я же мужик — обязательно должен перепеть. Начал петь в полный голос, все обалдели. Тут открывается дверь и входит старшина. Все встали по стойке смирно. — Кто орал? — Молчание. — Я спрашиваю, кто орал?! — Я, курсант Пьявко. — Понятно. Будешь запевалой батареи.

— До того как вы впервые услышали Ирину Константиновну в Большом театре, вы о ней не знали?

— Нет. Это была моя первая встреча с Большим театром, с большим искусством, я вообще ничего не знал. Меня провела одна девочка на самую галерку. Потух свет, подо мной — яма, продефилировала лысина (потом я узнал, что это Мелик-Пашаев). Поднял палочку — грохнула музыка, вспыхнул парчовый занавес. И всё. Я понял, что это мое место.

— Вы добивались любви своей супруги, как положено оперному тенору?

— Какому еще тенору? Как мужчина я ее добивался!

— В Италии вам вручили именную золотую медаль за исполнение сверхтрудной партии в опере Масканьи «Гульельмо Ратклифф». Чем именно так трудна роль Гульельмо?

— Там часто приходится петь по 25 минут без перерыва в очень высокой тесситуре. Масканьи тебя полощет на ми-фа-соль, спускает в самые низы, потом выводит наверх, заставляет все время шуровать на си-бемоле и, наконец, когда уже не до жиру, быть бы живу, бросает на верхнее до. На этом произведении погибли как тенора семь человек. Навсегда потеряли голос.

— Итальянцам, наверное, легко произносить вашу фамилию — в их языке есть слово piavo, которое переводится как «чирикал».

— Вот я и чирикаю всю жизнь (смеется).

— Вы обидчивый человек?

— Нет.

— Тогда я задам вам вопрос, на который многие вокалисты обижаются. Как вы хотели бы завершить карьеру?

— Я до сих пор продолжаю петь для того, чтобы выводить и поддерживать моих птенцов, молодых вокалистов. Если не смогу больше петь, конечно, на сцену выходить не буду. У меня есть люди, которым я верю. Я им сказал: «Ребята, как что — сразу говорите! Я гробить свое имя не хочу!»

— В Москве есть оперные фонды Ирины Архиповой и Галины Вишневской. Ведут общественную деятельность и Тамара Синявская, и Елена Образцова. Вы сотрудничаете друг с другом?

— Вплотную не сотрудничаем, но и не соперничаем.

— Как вы восприняли коллективное обращение деятелей культуры к президенту России с просьбой назначить Николая Цискаридзе гендиректором Большого театра?

— У Большого театра России есть учредитель, у Анатолия Иксанова есть работодатель. Так пусть работодатель и разбирается. Мы, творческие люди, можем только говорить про какие-то недостатки, давать экспертные оценки, если к нам обратятся, а категорически требовать увольнения — это не наше дело.

— В советскую эпоху вам не приходилось подписывать подобные документы?

— Нет, мы с Ирой всегда стояли в стороне от таких дел. Хотя в интернете гуляет версия, что мы якобы подписали письмо против Вишневской и Ростроповича.

― Какие из проблем московской оперной жизни вас беспокоят больше всего?

 Нарушается технологический цикл подготовки оперного спектакля. Сейчас нередко дирижер впервые видит солиста на последней репетиции, если не на премьере. Молодые коллеги всерьез говорят: «Зачем мне с дирижером встречаться, я эту арию уже пел». А дирижеры и не настаивают.

Повсеместно нарушается техника безопасности певца: выжимают из исполнителя все что можно, ставят спектакли два и больше дней подряд. Результат ― огромное количество потерянных голосов. А отказываться молодые люди не могут ― выставят из театра, и все. Дескать, у дверей уже очередь стоит.

Эти недостатки будут посерьезней тех видимых проблем, которые активно обсуждаются каждый раз, когда очередной режиссер-«новатор» преподносит очередное перекраивание классического произведения.

― Вы явно не сторонник современной режиссуры. 

― Современной режиссурой принято считать перелицовку классики, муссирование низменных чувств и даже извращений. Отношения Онегина и Ленского могут быть отягощены нетрадиционной ориентацией, отношения отца и дочери (в «Иоланте», например, или в «Аиде», или в «Риголетто», да мало ли еще где) — отсылать к инцесту. Это разрушение. Такие режиссеры даже не понимают, что творят, — думают, они гениальные. А гениальность в чем? В умении постигнуть гармонию, которая создана предыдущими поколениями, и донести ее до зрителя современными средствами. А не идти против красоты и духовности, потакая самым низменным вкусам.

— Кто подарил вашему фонду этот чудесный особняк на Большой Никитской?

— Никто не дарил, мы его арендуем у города. Сначала это был дом фельдмаршала Брюса, Петр I дал ему землю. Позднее сюда не раз приезжала Екатерина II: в нашем зале праздновалась свадьба ее внебрачного сына. Перед революцией здесь был доходный дом, а потом публичный. Говорят, сюда захаживали Есенин с Мариенгофом и приезжал Клюев, чтобы Есенина отсюда вытащить. Еще говорят, что тут привидения бывают, но я ни разу не видел. Может, их достала классическая музыка?

Комментарии
Прямой эфир