Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Внучка несуществующего деда

Еще в детстве я ощущала: на том месте, где у всех есть дедушки, у нас в семье - загадочная пустота.
0
Мы увидели это фото, когда деда уже не было на свете
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Всегда хотела поговорить об этом с отцом, но почему-то не получалось. Наконец решила подойти к делу с формальной стороны, как дочь-журналист, которая берет интервью у отца-писателя, директора издательства "Художественная литература" Георгия Пряхина. Не зря же я - Пряхина Екатерина?

отец: Надо же, до чего дожил - расскажу тебе историю, а ты потом сделаешь со мной интервью? На всю страну?

дочь: Только если будешь красиво говорить.

отец: Это уже как напишешь. А вообще сам я всю жизнь писал о своей матери. Считал себя созданием одного человека, исключительно матери. Потому что отца никогда не видел, не помнил. Мать очень рано умерла, и я чувствую себя обязанным сохранить память о ней и передать вам.

дочь: В нашем детстве действительно была эта "нехватка" - отсутствие дедушки. Мамин отец тоже умер рано, но были хоть фотографии и мамины рассказы. А твоего отца не было вообще, приветом от него служит лишь чуть "нерусская" внешность, и то не у всех. Правда, ты по-своему заполнял эту пустоту - недаром нас у тебя аж четверо.

отец: Да, со временем и я ощутил эту брешь. Начал пытаться искать отца. Мы с вами из ссыльных. Есть на Ставрополье село, Николо-Александровское, туда ссылали "басмачей" - узбеков, таджиков. Кто воевал против Красной Армии во время похода Буденного. Ногайская степь, полупустынная, знойная, восточная окраина Ставропольского края. Когда азиатов туда высылали, то не сильно-то и меняли им климат. А чуть позже, во время коллективизации, туда ссылали и русских раскулаченных, в том числе и мою матушку с ее родителями.

дочь: Помню я это село. Мне было 15 лет, когда ты нас туда привез. Ехали по степи, по жаре, в такой пыли, что дороги не видно. Яблоки в машине спеклись! Догнали на дороге чью-то похоронную процессию, обгонять не стали, и мы с девчонками вылезли из машины и пошли босиком, по пыли, следом за похоронами. Звенело в ушах от зноя и заунывного женского воя...

отец: На самом деле наше начало не из этих степей. Мамины предки - из Моршанска. Помню, двоюродная бабка Меланья мне твердила: "Запомни, мы - моршанские, мы - лесные!" Вашу родную прабабку должны были отправить на Соловки. Но на семейном совете решили подменить ссыльную, кого-то подмазали, и вместо старшей в дальнюю ссылку ушла младшая - только потому, что была не замужем. Старшая, родная ваша прабабка, Александра, в "ближней ссылке" вскоре умерла. А вот младшая умудрилась сбежать с Соловков - с охранником, на лодке! Пробралась поближе к дому, в Орджоникидзе. Вышла замуж, была передовой ткачихой, ее портрет висел на доске почета, и она его втихаря срывала, чтобы не узнали.

Вместо отца у меня был материн брат. Дядька Сергей воевал и на германской и на японской, на Курилах, пришел домой - ордена на нем звенели, как кольчуга. Молодой, красивый, крутогрудый. Добирался на поездах, думаю, знакомился в пути со всеми проводницами, так что приехал без копейки, но - с подарками. Матери - китайскую скатерть, которая потом еще долго ездила за нами по городам и весям, даже вам всем ее стелили на перинки, и вы ее регулярно уделывали. А мне, четырехлетнему, привез пистолет. Показывал - и выстрелил в меня. Я обмер - и очнулся, не зная, на каком я свете. Дядька не знал, как загладить вину, бегал со мной наперегонки, в форме и в сапогах, переодеться ему было не во что. И старался, чтоб я его обгонял. Я был счастлив!

дочь: Выстрелил из пистолета? Дед Сергей вроде бы до старости был в своем уме.

отец: Да пистолет игрушечный, с пистонами!

дочь: Как же получилось, что у твоей русской крестьянки-матери родился такой сын, что моя собственная мама порой говорит: "Нет, это не другая нация - это другая раса"?

отец: Семья матери была сослана в Николу. Ее жених погиб на войне. И вот она познакомилась с моим отцом. Отец оказался из "басмачей", был он тогда очень молод. Работал учителем в детдоме. Все, что я знаю об отце, знаю или из рассказов родственников, или из своих изысканий. Сама мать о нем не упоминала. Да и мал я был для таких рассказов. А когда она умерла, в мои 14 лет, я оказался в интернате.

Роман матери и отца закончился, когда я еще на свет не появился. Отца услали на восстановление шахт Донбасса. В селе осталась только его мать, бабка Мамура, - очень своеобразная. Она была третьей женой у своего мужа - а четвертой так и не появилось, потому что с такой третьей супругой жениться дальше уже не имело ни смысла, ни возможности... Была знахаркой, курила трубку, сына держала в ежовых рукавицах. Говорят, когда в село вошли немцы, она вывела за шлагбаум председателя колхоза, русского, переодев его в женское узбекское платье... Хоть бабка и лечила людей, собственные дети у нее умирали, мой отец - младший и единственный выживший. Может быть, помогло имя: Тухтамурат. Оно означает "Задержись на этом свете!".

дочь: Не только так. Это имя можно условно перевести как "Стоп!". Смотри: "тохта" - "остановись", "Мурат" - "желание". Тухтамуратом называют не только когда умирают старшие дети. Например, у женщины мальчики, а ей хочется девочку. Она называет сына Тухтамуратом - и дальше уже "обязаны" рождаться дочки.

отец: Надо же! Ну, слушай дальше. Сам дед, муж Мамуры, был из рода, не спевшегося с Советами. У него имелся караван в сорок верблюдов, возил товары между Пекином и Бухарой. Очень шелковый путь! Когда пришла армия Буденного, он оставил Мамуру с крохой дома, а сам ушел в Афганистан. Там и сгинул. Может, у генерала Дустума до сих пор воюет?

Когда вышло послабление и сняло комендатуру, Мамура собралась в дорогу. Вроде предлагала и моей матери уехать в Узбекистан, но мать отказалась.

дочь: Когда мы росли, даже не знали, кто точно наш дед по национальности. Меня спрашивали: "Откуда у тебя такие глаза?", а я отвечала: "Мой дедушка - степной кочевник". Помню, если продолжали приставать, выяснять, какой именно национальности кочевник, подружка Женька за меня по слогам отвечала: "Тебе же сказано - степ-ной. До сих пор кочует, спросить не получается".

отец: В один из моих приездов в родное село мне подарили амбарную книгу, где я впервые увидел следы своих "потусторонних" предков. Нашел запись: Курбанова Мамура, ну и какое у нее хозяйство: коза, четыре овцы. А еще была графа "подпись владельца имущества". Так вот, бабка латинскими буквами написала: "alla". Все, мол, принадлежит Аллаху!

дочь: Да уж, я помню наши ощущения, когда ты принес эту выписку и мы посмотрели на это "alla". Одно дело - семейные хохмы про дедушку-кочевника, другое - когда тебе, студентке отделения русского языка и литературы, предъявляют документ!

отец: Не знаю, разобралась ли комендатура в этих бабкиных издевательствах, но запись оставлена! И я наконец узнал точно их фамилию (меня мать записала под своей фамилией, а отчество дала по своему отцу). Несколько лет назад мне довелось давать интервью ташкентскому телевидению, и я упомянул о своих поисках. Эту программу увидел Асрор, режиссер местной передачи вроде нашей "Жди меня". Начал поиски. Более того, это интервью увидели соседи моих узбекских братьев. Прибежали к ним домой, а у тех электричество вырубилось, телевизор не включается. В общем, написали режиссеру "Жди меня", и тот меня "разыскал".

дочь: Мы думали, что дед, пропав до твоего рождения, сразу где-то сгинул... Хотя когда в 90-е Новый Арбат оккупировала ватага бродяг-узбеков в национальных костюмах, мы к одному Старику Хоттабычу присматривались...

отец: Когда я узнал, что мы с отцом жили-таки в одно время, что он умер, когда мне уже шел пятый десяток, испытал разные чувства... Мамура знала обо мне. На все православные праздники она, мусульманка, ходила в русскую церковь, пекла куличи, заставляла внуков есть крашеные яйца...

Отец так и не был реабилитирован, и, наверное, поэтому я никак не мог его найти. Он тихо жил в кишлаке под Бухарой, даже дослужился там до главбуха. Мои новообретенные братья рассказали, что он пытался навестить меня в интернате. Его отправили в командировку на ВДНХ, а он по пути завернул в Буденновск, в мой интернат. А я-то был чисто русский мальчик, отличник, сирота по бумагам. Я представляю себе, когда он пришел, что ему сказали: "Да ты что, сдурел? Никакого твоего сына здесь нет!"

дочь: Ты, папочка, не придумал ли это себе сам? Тогда же, в интернате?

отец: Нет, он рассказывал детям. У него хранились газетные вырезки моих статей. Знал, что меня показывали по телевидению. Боялся, что как "враг народа" - интересно, какого именно! - может навредить моей карьере. И говорил детям: если он придет, вы должны дать ему землю и угол! И даже обстоятельно, по-бухгалтерски, указал, какой надел - абрикосовый сад.

Я к чему клоню: стоял на коленях на его могиле, на чужом кладбище под Бухарой... Думал свое по-русски, а мои братья и сестры (восемь человек!) рядом молились по-узбекски, пел мулла, тоже из "наших"... Все большее недоверие у меня вызывает то, что разделяет людей по национальному признаку. Наша излишняя самоидентификация, увлечение религиозным фундаментализмом - что с той, что с другой стороны... Религия заполняет пустоту, образовавшуюся после распада Союза. Увы, религия не всегда сближает.

Я был убежденным славянофилом - в том числе и в память о матери, о ее горестях, о ее тяжкой жизни и ранней смерти - это такая русская судьба. Но сейчас все чаще по-другому вспоминаю свое село. Там, на православном кладбище, захоронены тысячи узбеков, которые вымирали семьями в холод и голод. В моем селе есть и еврейский погост. Глубокий степной колодец "копань", куда фашисты сбрасывали евреев, в основном детей. И даже засыпали известью. Горе - это тоже известь. И, как известка, может не только разъединять, разлучать, но и объединять. Семьи разных народов даже обретались в одних хатах, друг на друге: туда, где жили басмачи, селили и русских. На Пасху в поле вместо православных выходили мусульманки. На мусульманские праздники вместо узбечек - русские. В тот день, когда мне дали эту амбарную книгу, в Николе было застолье, пришли родственники, в том числе и мой дядька, уже сильно больной. И со своим товарищем он заговорил на узбекском!

дочь: Да ты что!

отец: Ну да. Так вот, я к чему: моя обида прошла. Мой любимый писатель, Шон О'Фаолейн, кстати, активный участник гражданской войны в Ирландии, в конце жизни пришел к такому выводу: "Слишком долгое оплакивание старых ран бывает не менее опасным, чем сами раны". Надо искать то, что соединяет людей, что поверх барьеров, даже религиозных.

дочь: Все, переходи на внуков.

отец: У моей матери было трое сыновей. А у меня - четыре дочери и четверо внуков. Первая - внучка, девочка. А потом (хотя мы даже не называли ее Тухтамуратом) все-таки посыпались три парня. Среди них есть даже Г. Пряхин.

дочь: И цепочка восстановилась. У твоих внуков дед, и даже не один, все как у людей. Внуки названы если не напрямую в честь тебя, то близко. Старший, Егор, крещен Георгием. Младший - Григорий. Средний, Глеб, вообще по фамилии Пряхин. Я его тоже записала на свою - и твою - фамилию.

У деда-"басмача" оказался блестящий табель

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...