Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Коршуновас опустился на дно

Один из самых любимых в России режиссеров ближнего зарубежья Оскарас Коршуновас поставил в Вильнюсе спектакль "На дне". Это не только лучший его спектакль последнего времени, это еще и совершенно необычное прочтение хрестоматийной пьесы.
0
Дайнюс Гавенонис в роли Сатина (фото: Дмитрий Матвеев)
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Ни на одну из прежних работ знаменитого литовского постановщика новая работа не похожа. Коршуновас всегда был мастером большой театральной формы. Даже если его спектакли и игрались в относительно камерном пространстве, в них все равно чувствовался совсем не камерный размах. В последних спектаклях режиссера, особенно в выпущенной в петербургской Александринке "Укрощении строптивой", эти особенности его стиля были доведены если не до абсурда, то до некоего логического предела. Гипертрофированная театральность и избыточность сценических средств уже не выявляли мысль постановщика, а скорее затуманивали ее, я бы даже сказала - захламляли. И вот в спектакле "На дне", поставленном в родной Литве, в им самим же созданном частном театре, который так и называется Oskaras Korshunovas Theatre (OKT), стиль режиссера вдруг преобразился. Никакой избыточности, никакой бьющей в глаза театральности. Напротив - скупая сценография, крохотный зал, в котором зрители максимально приближены к артистам, артисты, которые обращаются к зрителям запросто, как к своим хорошим знакомым.

На сцене длинный стол, устланный белой скатертью. Вдоль него ряд стульев. На столе много бутылок и стаканов. Собственно, всё... Ну еще в углу, в сторонке груда сваленных ящиков, в которых, по всей видимости, и находились когда-то бутылки. Внешне происходящее напоминает нечто среднее между пресс-конференцией и поминками. Большую часть времени герои сидят во фронтальной мизансцене и посылают реплики в зал - исповедуются, переругиваются, иногда меланхолически рассуждают о смысле жизни, пьют горькую и закусывают печеньем, напоминающим облатки. В какой-то момент горячительный напиток, разлитый в граненые стаканы, предлагают зрителям. И зрители - некоторые не без удовольствия - понимают, что в стаканах не бутафорская, а самая что ни на есть настоящая водка.

Действие сведено к минимуму. И это неудивительно, ибо разыгрывается не вся пьеса, а только четвертый ее акт, самый несобытийный. Сам по себе этот ход придает содержанию ставленого-переставленного произведения совершенно новый смысл. Он делает ее продолжением, своего рода сиквелом знаменитой пьесы Сэмюэла Беккета "В ожидании Годо". Только у Коршуноваса сиквел получается еще трагичнее и безысходнее, чем шедевр знаменитого ирландца. У Беккета герои ждут Годо, который так и не придет. Тут тоже почти нет событий, действие ходит по кругу. Реплики героев повторяются, словно на заезженной пластинке. Но у персонажей все же остается надежда, что рано или поздно неведомый, но желанный гость, чье имя недвусмысленно рифмуется со словом God, все же обнаружит себя. В спектакле Коршуноваса надежды нет.

Четвертый акт, как известно, это акт, в котором Лука уже ушел. Мы не видели его. Мы знаем о нем только со слов обитателей ночлежки. И оттого в устах героев навязчиво повторяемое имя этого загадочного персонажа фактически срифмовано с именем Годо. Все споры о Луке, о том, каков он, и стоит ли ему верить, это конечно же споры о God(o). И что же изменило появление этого Луки-Годо в жизни героев? Да в сущности ничего. Они все так же неприкаянны, лишены каких бы то ни было жизненных опор. Все так же погружены в рутину жизни, в ее смрадный быт, все так же заглушают безысходность и отчаяние водкой. В текст четвертого акта вмонтированы куски знаменитых реплик и монологов из предыдущих актов пьесы, но в новом контексте они лишаются прежней витальной силы. Они тоже всего лишь "слова, слова, слова".

В самом финале спектакля Актер, уже после своего суицида, явится героям эдакой тенью, призраком и, взгромоздившись на груду сложенных в углу ящиков, будет читать монологи из Шекспира. Было бы вернее всего произнести в финале знаменитое гамлетовское "дальше - тишина". Впрочем, этих слов в спектакле Коршуноваса нет. Актер в "На дне" так важен ему еще и потому, что последние годы все его спектакли, в том числе и неудачные вроде "Укрощения строптивой", были поисками смысла театра, поисками оправдания этого вида искусства, которому он посвятил фактически всю свою сознательную жизнь. Здесь на первый план выдвигается не оправдание театра, а оправдание самой жизни. Театр оказывается тут не столько способом самореализации (и отчасти самолюбования - куда же без этого), сколько способом обретения смысла бытия через искусство. Кажется, только оно и придает еще бытию какой-то смысл.

Любопытно, что последнее время много талантливых европейских режиссеров проделало путь от постановочного театра, в котором они много преуспели, к театру жизнестроительному (самый яркий пример такого рода - венгр Арпад Шиллинг, вообще отказавшийся в итоге от обычной сценической практики и с головой ушедший в паратеатральные поиски). Коршуновас от сцены как таковой, разумеется, не отказался, но, кажется, он эволюционирует именно в этом направлении - от постановочного театра к жизнестроительному, от эффектных кунштюков к вдумчивому минимализму. Любопытно, что обратной эволюции ни один из режиссеров в истории театра пока не проделал. Это улица с односторонним движением, и есть подозрение, что этот путь верен.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...