Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Экономика
Курс евро на Московской бирже упал ниже 76 рублей
Происшествия
Губернатор Калужской области сообщил о взрыве беспилотника на высоте 50 м
Общество
Суд заочно назначил блогеру Белоцерковской 9 лет колонии общего режима
Мир
В МИД Китая заявили об ущербе отношениям с США после инцидента с шаром
Мир
Рябков заявил об отсутствии контактов спецслужб РФ и США по Украине
Мир
В АТОР заявили об отсутствии российских туристов в зоне землетрясения в Турции
Происшествия
Грузовое судно с российским экипажем загорелось в водах Вьетнама
Мир
Число жертв землетрясения в Сирии выросло до 248
Политика
Путин подписал закон об отмене обязанности парламентариев публиковать декларации о доходах
Мир
Арнольд Шварценеггер сбил велосипедистку в Лос-Анджелесе
Армия
Пушилин заявил о минировании боевиками ВСУ многоэтажек в Угледаре
Мир
Включенная в список ЮНЕСКО крепость обрушилась при землетрясении в Турции

Гоголь в небе Таганки

На сцене три Гоголя в зеленых фраках, но на самом деле намного больше. Когда Кафка, а он тоже участник действия, восклицает, что Россия - это большая розга, мы понимаем: это мог бы сказать и Гоголь. Но дело не в том, кто что сказал, а в том, что на сцене многоголосие, которое воспринимается как единое целое
0
Юрий Любимов перед премьерой (фото: Светлана Сидорина)
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Сегодня Юрий Любимов покажет свой новый спектакль "Арабески".

После прогона "Арабесок" я невольно вспомнил известную фразу: "Вдруг стало видно далеко во все концы света". Такого многомерного Гоголя мы не видели до сих пор и не знали.

На сцене три Гоголя в зеленых фраках, но на самом деле намного больше. Когда Кафка, а он тоже участник действия, восклицает, что Россия - это большая розга, мы понимаем: это мог бы сказать и Гоголь. Но дело не в том, кто что сказал, а в том, что на сцене многоголосие, которое воспринимается как единое целое. Та самая полифония, о которой много размышлял и мечтал Бахтин, опережая искусство своего времени. Вдруг кто-то восклицает, что Гоголь хотел построить храм в Москве с тремя приделами: для православных, католиков, протестантов - чтобы молились вместе. Да ведь почти таков же был замысел храма Христа Спасителя на Воробьевых горах.

И тут же смешнейшая фраза: мол, моя фамилия Гоголь, а Яновский - это так, поляки придумали. То вдруг все вместе запоют украинскую песню, знакомую нам всем с детства, - про коханку и серденько. А потом откуда-то, прямо с неба, голос Юрия Любимова: "Дар напрасный, дар случайный, / Жизнь, зачем ты мне дана...". Конечно, это Пушкин, но ведь и Гоголь. Портрет Николая I с таким леденящим взором, что невольно вжимаешься в кресло, написал художник Юрий Чарышников на белой парусине. И все декорации - на таких же белых парусах карандашным штрихом. И портрет Гоголя, которым сам писатель весьма возмущался, мол, нарисовали какого-то хитреца, тоже реконструировали. А при воспоминании о России по белизне ползет громадный коричнево-золотистый таракан в половину человеческого роста. Ползет прямо к небу.

Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна в безукоризненных кремово-белых туалетах парижского покроя. В таком же кремовом фраке Иван Федорович Шпонька. А шинель Акакия Акакиевича с меховой опушкой вдруг взмывает ввысь вместе с портретом императора, да так и остается висеть над рампой. Не то нимб, не то крыло. И вдруг фраза императорская, опять же с небес: "А Гоголь - это тот, что "Тарантас" написал?"

Юрий Любимов за своим режиссерским пультом очень был похож на Гоголя, склонившегося над камином, где в огне пляшут страницы из "Мертвых душ". Что-то шептал, иногда возвышая голос. Вспыхивал фонарик, озаряя острый профиль. Если переселение душ существует, то мы наблюдали его воочию.

А овеществленная душа Гоголя - как раз парящая над сценой шинель с меховой опушкой. Но была еще и земная шинель на одном из трех Гоголей. Как бы небрежно щеголеватый Гоголь ее распахивает, обнажая манящую изнанку. Почему-то вспомнил Маяковского: "Душу вытащу, растопчу, чтоб большая! - и окровавленную дам, как знамя". И тут же скорбный момент над умирающим Гоголем - католический священник в черной сутане, с молитвенником...

Это арабески в полном смысле этого слова, где, говоря словами Гоголя, каждое слово неисчерпаемо и многомерно. Никакой морали, никаких пошлых назиданий. Если слезы вдруг подступают на слове "кушанье", когда это произносит Афанасий Иванович, вспоминая Пульхерию Ивановну, то тут уж ничего не поделаешь. Для того и театр, чтобы люди не разучились смеяться и плакать.

После прогона в кабинете у Юрия Петровича долго вспоминали мы гоголевские фантасмагории тех времен, когда Некто (Любимов его фамилию не открыл) три часа прорабатывал мятежного режиссера Таганки, пока тот не прошептал главнейшему из советских бонз: "А пошел ты..." "Что? Что он сказал?" - грозно спросил главнейший у двух помощников справа и слева. "Я ничего не говорил", - невозмутимо ответил Любимов, но вышел из царских покоев на негнущихся, холодея...

Ближе к полуночи выходили мы из театра через фойе. Сначала Юрий Петрович окинул взглядом уже пустую сцену. Таков обязательный ритуал. Потом по знаменитому коридорчику прошли навстречу Чарли Чаплину. "Это я наивно повесил, чтобы актеры помнили, какими надо быть на сцене". "Арабески" Гоголя остались позади на пустующей сцене, а впереди уже маячит "Мед" Тонино Гуэрра. Еще не на афише, но уже в замысле.

Читайте также
Реклама
Комментарии
Прямой эфир