Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир

Разверзлись небеса

8 сентября - День памяти жертв блокады Ленинграда. В этот день в 1941-м началась 900-дневная осада города
0
Блокадный дневник Тани Савичевой
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

8 сентября - День памяти жертв блокады Ленинграда. В этот день в 1941-м началась 900-дневная осада города.

Когда советская власть еще казалась вечной, а мы навеки свободными от ответственности за страну, мне выпала удача написать "о блокадном подвиге Эрмитажа". Поскольку за все достижения тогда отвечало правительство, для нас, образованных и неравнодушных людей, оставалась вакантной лишь позиция интеллигента, но никак не аристократа: аристократ стремится к свершениям - интеллигент подсчитывает издержки. Поэтому я и задал директору Эрмитажа Борису Борисовичу Пиотровскому вопрос о нравственном выборе. Многим и в мирное время расходы на культуру представляются излишними, а во время блокады вопрос стоял неизмеримо более жестоко: кого спасать - человека или картину? Картину тоже надо спасать, спасать обязательно - ответил Пиотровский.

Он стал говорить, что если образцово-показательная Англия ввязывается в войну из-за каких-то островков, то почему нужно считать более дешевой вещью произведения искусства, памятники культуры?.. "Но как же быть с тем, что человеческая жизнь превыше всего?" - невинно спросил я от лица гуманистов всего мира, хотя уже понимал, что если у людей не останется ничего такого, во имя чего стоило бы ставить жизнь на карту, то не останется и ничего, ради чего бы стоило претерпевать житейские невзгоды, на которые так щедра жизнь даже самого удачливого человека.

И Пиотровский принялся рассказывать, что во время блокады меньше шансов выжить имели те, кто начинал руководствоваться экономическим принципом: меньше двигаться, не тратить силы даже и на умственную деятельность... А тот, кто продолжал обычную работу, был лучше защищен от тоски, от страха, что в конце концов шло на пользу даже и чистой физиологии. Рассказ подводил именно к такому итогу: спасая то, что спасает тебя, ты поступаешь только разумно, нельзя экономить на том, что тебя воодушевляет.

Академик Лихачев вспоминал: "В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие - злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса... Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы, и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, "от души" мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию".

Но это были аристократы духа, а так называемые простые люди? У которых и в мирное-то время, кажется, нет ничего, кроме суеты и тщеславия? "Когда мама привела меня в госпиталь, врач сказал нам (я там была не одна, нас было четыре девочки и один мальчик), что у раненых ничего брать нельзя. Когда мы уже ничего не могли делать от голода, раненые нам совали последние свои крохи, а мы со слезами говорили, что у раненых ничего брать нельзя"; "Однажды прихожу в садик, дети уже покушали и ползали под столом, собирали крошки. Сестра (ей было 4 года), увидела меня, протянула мне кулачок, а сама заливалась слезами. В кулачке был маленький кусочек хлеба, не кусочек, а крошка. Она давала его мне, а сама так хотела есть, что плакала... Я, конечно, не взяла у нее эту крошку, а сунула ей в ротик", - это рассказывает самая обычная женщина, наверняка не чуждая всех человеческих слабостей.

Но детям виден Бог - взрослые люди, которым они верят как Господу. И этих взрослых Лидия Гинзбург в своих "Записках блокадного человека" рисует далеко не ангелами. Но - "В годы войны люди жадно читали "Войну и мир", - чтобы проверить себя (не Толстого, в чьей адекватности жизни никто не сомневался). И читающий говорил себе: так, значит, это я чувствую правильно. Значит, оно так и есть... Толстой раз и навсегда сказал о мужестве, о человеке, делающем общее дело народной войны. Он сказал и о том, что захваченные этим общим делом продолжают его даже непроизвольно, когда они, казалось бы, заняты решением своих собственных жизненных задач. Люди осажденного Ленинграда работали (пока могли) и спасали, если могли, от голодной гибели себя и своих близких. И, в конечном счете, это тоже нужно было делу войны, потому что наперекор врагу жил город, который враг хотел убить".

Лидия Гинзбург приводит множество ординарнейших диалогов, пропитанных неистребимым человеческим тщеславием, и всюду сквозит неизменное: тот, кто трусит и прячется, жалок и презренен, а вот я и мои близкие не такие! Даже мелкие чувства были подчинены общему подвигу. Подвигу, достойному остаться в веках, как остались в них Триста спартанцев, защищавших Фермопилы.

Но в наше время увековечить что бы то ни было почти невозможно. Если бы эти самые спартанцы погибли в наши дни, наверняка уже назавтра мы бы узнали, что они не отступили единственно потому, что сзади стояли заградотряды. А самые продвинутые указали бы на то, что спартанский политический строй был тоталитарным, а персидский намного более прогрессивным...

И все это вполне могло бы оказаться правдой. Равно как и неправдой. Но мы-то всегда предпочитаем верить в то, что укрепляет в нас ощущение нашей правоты, служит нашим целям. Люди неблагородные не желают, чтобы в мире существовали мужество и бескорыстие, ибо видят в этом упрек себе; люди благородные в полном соответствии с традициями русской интеллигенции стремятся вызвать сострадание к "маленькому человеку", изображая его бессильной жертвой Истории, которую творят циники и злодеи, - и это в ужасающей степени истинная правда...

Да только на пользу ли самому маленькому человеку концентрация именно такой правды? Почему он отворачивается от народных заступников и тянется к демагогам, изображающим злодеев и циников рыцарями без страха и упрека? Да потому, что маленький человек - никакой он не маленький. Он может быть и богатырем. Терзаемым страхом и достойным упрека, но все равно желающим жить в красивом мире, быть не жертвой вселенской аферы, а участником великой трагедии. Надо ли из сочувствия к нему отнимать у него то, что его воодушевляет?

Читайте также
Реклама
Комментарии
Прямой эфир