Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир

Альфред, или Самоограничение

Вот так, в духе нравоописательных романов XVIII века, назвал бы я его биографию. Забудем на время выдуманные им самим (думается, без особого старания) мрачные и таинственные подробности. Забудем, что само слово "Хичкок" во всем мире считается синонимом саспенса. Рассмотрим честную 80-летнюю жизнь блестящего профессионала, начавшуюся 110 лет назад - 13 августа 1899 года
0
Дмитрий Быков
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Вот так, в духе нравоописательных романов XVIII века, назвал бы я его биографию. Забудем на время выдуманные им самим (думается, без особого старания) мрачные и таинственные подробности. Забудем, что само слово "Хичкок" во всем мире считается синонимом саспенса. Рассмотрим честную 80-летнюю жизнь блестящего профессионала, начавшуюся 110 лет назад - 13 августа 1899 года. Поймем, что пресловутые острые сюжеты, тайны (всегда рационально объясняемые) и убийства (всегда наказанные - в лучших традициях той же нравоописательной классики) нужны были ему лишь как наиболее эффектный способ поставить и решить тонкую формальную задачу.

Каждая его картина - головоломка не для зрителя, а для самого себя, шахматный этюд вроде тех, что любил составлять на досуге его сверстник и несостоявшийся соавтор Набоков. Но Набоков был русский при всей отточенности манер и стиля; он формальными задачами отнюдь не ограничивался, сколь бы ни старался уверить читателя в обратном. Хичкок, конечно, тоже моралист - но, скорее, по привычке, в силу традиции; он одержим не поисками абсолюта, не борьбой с мировым злом и даже не личными таинственными маниями, которых у него не было: в истории кино нет, кажется, более ровной биографии. Он пытался себе эту манию выдумать: мол, однажды в детстве его ни за что ни про что заперли в полицейском участке, а когда выпускали, офицер полиции предупредил: "Вот что мы делаем с плохими мальчиками". Хичкок шутя завещал написать это на своей могильной плите - слава Богу, там ничего подобного нет, как не было и фобии. Хичкок тщательно выгораживал крошечный пятачок и на нем с поразительным формальным блеском решал неразрешимую, казалось бы, задачу. И только.

Можно ли в 30-метровом павильоне, самом маленьком в студии, снять динамичную картину? Можно: если у нас замкнутое пространство - значит, вагон. Что может происходить в вагоне? Исчезновение пассажира - при том, что спрятать его негде. Может, его и не было? Делаем "Леди исчезает" (1938), где попутно решаем еще одну редкую задачу, сопрягая комедию с триллером. Можно ли снять детектив одним планом - особенно если учесть, что коробки пленки хватает на 10 минут? Можно: вот "Веревка" 10 лет спустя, эксперимент в реальном времени. Более отважный и технически трудный замысел - разве что "Русский ковчег" Сокурова, тоже "одноплановый", с постоянно движущейся камерой вдобавок. Так ведь сколько лет прошло!

Любимым автором Хичкока (думаю, наличествовало и человеческое притяжение, хотя биографы молчат) была Дафна Дюморье - лучшая, по-моему, британская писательница прошлого века, одержимая той же манией постоянного решения тонких технических задач. Вот, скажем, "Ребекка" - дивный триллер, который, конечно, глубже и умнее экранизации, но, помимо всяких моральных проблем и формальных экзерсисов, Дюморье ставит себе почти невыполнимую задачу: на всем протяжении романа мы так и не узнаем, как зовут протагонистку. Про Ребекку знаем все, про главную героиню - весьма немногое, но главное - от нас скрыто имя. Сколько бы Хичкок потом ни открещивался от картины, говоря, что роману не хватает юмора, а вот он бы уж разгулялся, кабы не жесткий контракт, - это фокус вполне в его духе. Собственно, и "Птиц" Дюморье он взялся экранизировать единственно потому, что его привлекала пластическая задача: снять все эти внезапные птичьи атаки, имитируя нападение множества крыльев и клювов (в действительности ощущение противоборства героев и птичьих стай достигается виртуозным монтажом); вдобавок там нет ни такта музыки. Триллер без музыки - замечательный вызов, и опять у него все получилось, и не могло не получиться.

Почему ему было интересно работать? Почему до восьмидесяти он сохранял бодрость, интерес ко всему, доброжелательность к окружающим? Потому что вся его жизнь была наполнена не только общепризнанными профессиональными успехами, но и миниатюрными триумфами над собственной придирчивой изобретательностью: он напоминал мальчишку, задавшегося целью проскакать весь путь до школы на одной ноге, или ни разу не наступать на трещины, или запоминать в лицо всех встречных. Тем самым ежедневный скучный путь до школы превращается в увлекательное соревнование с самим собой.

Хичкоковские сюжеты - особенно в зрелые годы, когда он вправе был, не считаясь с продюсером, кроить их по собственным лекалам, - чаще всего выстраиваются с учетом этих локальных и формальных задач: вот у нас "Окно во двор", где Хичкока интересуют возможности неподвижной камеры, фиксирующей строго ограниченный кусок пространства. Пусть зритель достраивает происходящее по ничтожным его деталям, теням, отголоскам. Надо как-то мотивировать этот прием - хорошо, мы наблюдаем за действием глазами инвалида, вот у нас и подходящий рассказ Вулрича, который мы, конечно, переписываем с начала до конца, но неподвижность главного героя сохраняем. В другой раз - "Не тот человек" - ему показалось интересным на черно-белом материале поиграть с оттенками серого, сделать всю картину в подчеркнуто темных тонах, и пусть критики потом вчитывают в историю ареста невиновного контрабасиста любые смыслы - вплоть до того, что все виноваты и каждого стоит судить; эту картину будут называть и экзистенциалистской, и кафкианской, но, думается, к замыслу Хичкока, к его аскетической живописи и нагнетанию атмосферы давящей безысходности все это не имеет отношения. Экспериментировал человек.

Если бы не эта тяга к формальному совершенству и не феноменальная готовность ставить перед собой новые и новые барьеры (предвосхищающая, скажем, аскетическую идею "Догмы"), Хичкок имел бы все шансы остаться в истории кино крепким ремесленником без своей темы: мало ли мы знаем действительно серьезных мастеров жанровых фильмов, которые при всем своем умении увлекательно рассказывать и страшно пугать не дотягивают до статуса классиков? Истинный взлет репутации Хичкока обеспечил Трюффо, записавший и опубликовавший многочасовое интервью с мэтром: французская "новая волна" первой, кажется, уловила связь между радикальным формализмом Хичкока и той творческой - да и нравственной - бескомпромиссностью, которой искала сама. В творческом аскетизме не меньше героизма, чем в религиозном; в формальной последовательности не меньше доблести, чем в моральной.

%%VYNOS1%%И тут, пожалуй, кроется важный порок (не хотите упреков в русофобии - назовите особенностью) русского сознания: именно вера в тотальный примат содержания над формой роковым образом приводит именно к содержательным порокам. Российское сознание недооценивает прелесть формального экзерсиса вроде акростиха, вроде сочинения стихотворения или целого романа без употребления одной, причем распространенной, буквы; любители формальных ухищрений - такие, как Мей, Минаев, отчасти Сологуб - всегда проигрывают в нашем общественном мнении писателю или мыслителю, которому до формы дела нет, но у которого зато с пафосом все правильно. Отсюда же почти полное зияние на месте русского триллера - ибо триллер как раз требует этюдности, учета мелочей; отсюда малое количество книг и фильмов с точно простроенным сюжетом, с нарастающей динамикой, с внезапным и блистательным разрешением загадки. А когда Набоков стал по-хичкоковски уделять этому чуть больше внимания, чем предшественники, его тут же провозгласили бесплодной смоковницей, писателем нерусской традиции. Но мало кому приходило в голову, что холод и бесчеловечность вовсе не связаны с пресловутым формализмом, - напротив, бесчеловечны те, кого не интересуют тонкие ходы и прелестные безделушки. Неизменный морализм хичкоковских картин, расплата, которой удостаиваются демонические злодеи, комические положения, в какие они попадают, сродни набоковскому вечному желанию наказать самовлюбленного циника и защитить добряка, которому в итоге и достается если не счастье, то покой. Солженицын весьма точно заметил, что самоограничение - единственный путь к спасению России; разумеется, дело не в ограничении потребления или иных примитивных аспектах проблемы. Дело в точной постановке сложной задачи, в массе условностей, которыми должна быть ограничена традиционная русская беспредельность. Где нет игры и формы - там нет добра.

Вот с этой точки зрения я и предлагаю пересмотреть его сегодня. Мы ведь уже знаем, кто убил Ребекку и куда исчезает леди.

Читайте также
Реклама
Комментарии
Прямой эфир