Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Повестку на войну выписал себе сам

В первый бой - вернее, это была разведка боем - вступил недалеко от станции Козельск. Во время короткой, 10-15 минут, артподготовки солдаты должны подобраться как можно ближе к вражеским траншеям. А они были примерно в двухстах метрах от нашей передней линии. Как только в воздух взмыла зеленая ракета, командир взвода крикнул: "Вперед!"
0
Александр Николаев: "Когда началась война, я был школьником"
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Юрий Николаев (Казань)

Мой отец - Александр Николаев, пехотинец, командир отделения, кавалер орденов Отечественной войны I степени, Красной Звезды, Славы III степени, награжден медалями "За отвагу", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина", медалью маршала Жукова. Вот что он рассказал о войне:

- Когда началась война, я был школьником. Но в восьмой класс принципиально не пошел: как можно сидеть за партой, когда нашей армии нужны помощь и поддержка?! Меня приняли учеником на завод в Казани, который делал звенья для крупнокалиберного пулемета. Смена была с семи утра до семи вечера. Когда в ноябре 1942 года мне исполнилось 17, решил: пора на фронт. Мой друг работал в военкомате - заполнял повестки. Иногда я ему помогал. И решился выписать себе повестку красного цвета, по которой полагалось работника на предприятии рассчитать в течение двух часов. С ней пошел к начальнику цеха. А он удивился: "У тебя же голубенькая повестка должна быть?!" Если бы он внимательно присмотрелся, то наверняка заметил, что все написано моей рукой. Правда, внизу стояли гербовая печать и подпись военкома! Да только начальнику было не до меня: он получил точно такого же цвета повестку и как офицер уходил на фронт.

Вначале я попал в училище и даже прошел курс подготовки, а потом был назначен автоматчиком 75-го гвардейского полка 26-й гвардейской стрелковой дивизии. Но автоматов на всех не хватило. Нам достались винтовки, собранные с полей сражений. Ржавые, без ремней и штыков.

В первый бой - вернее, это была разведка боем - вступил недалеко от станции Козельск. Во время короткой, 10-15 минут, артподготовки солдаты должны подобраться как можно ближе к вражеским траншеям. А они были примерно в двухстах метрах от нашей передней линии. Как только в воздух взмыла зеленая ракета, командир взвода крикнул: "Вперед!" Мы побежали к траншеям, стреляя из винтовок и забрасывая противника гранатами. В первом бою я не ощущал ни капли страха. Потому что когда в училище проводились похожие полевые занятия, мы пользовались холостыми патронами. Это вошло в привычку, и в настоящем сражении я не почувствовал ничего страшного. Да, видел, как мои товарищи после выстрелов падают, но в пылу атаки это не воспринималось как смерть. И вот мы ворвались в траншеи. Затем по сигналу стали возвращаться. Но когда была атака, нас поддерживала артиллерия. А по возвращении начался мощнейший обстрел в спины. Из 80 бойцов нашей роты в живых осталось лишь 12.

Когда дошагал до Берлина, не удержался и оставил на Рейхстаге свою надпись: "Сашка из Казани". А 9 Мая обязательно пойду в центр татарстанской столицы на празднование Дня Победы.

Их собирались сжечь заживо

Екатерина Забродина

Моей бабушки - Антонины Васильевны Забродиной, в девичестве Раскосовой (на фото), уже нет в живых. Но я хорошо помню ее рассказы о войне. 10 лет было маленькой Тоне в 1941-м. Вместе с матерью и двумя сестрами она оказалась в самом пекле - на подступах к столице шли ожесточенные бои, их родную деревню Плаксино в Лотошинском районе заняли немцы.

В декабре, когда советские войска перешли в наступление, немцы вывели всех жителей деревни и погнали прочь от Москвы. По снегу, в лютый мороз - как известно, зима тогда выдалась суровая. Прабабушка Мария Андреевна, оставшаяся одна с тремя маленькими детьми на руках, держалась из последних сил. Уже на дороге они обернулись, и в память девочки навсегда врезалась картина - как страшно полыхают плаксинские дома, подожженные немцами. И потом еще было страшно - когда всех согнали на ночь в большой амбар и заперли. Односельчане ждали, что их сожгут заживо. Казалось, что эта ночь никогда не кончится. Почему немцы не сделали того, что собирались, один Бог знает. Утром, чуть рассвело, Тоня первая увидела в окошко идущих по полю лыжников в белых комбинезонах. Это было спасение.

С началом войны мужчин в семье призвали не сразу. У бабушкиного отца, Василия Кирилловича Раскосова, был порок сердца. А старшему брату Мише еще не исполнилось 18. Когда немцы были у деревни, отец и сын приняли решение: надо уходить на Москву - иначе в живых им не остаться. Два дня они пробирались лесом на восток, пока не вышли к своим. Вскоре Михаила забрали на фронт связистом. Весельчак и гармонист, он всю войну прошел рядовым солдатом на передовой и - редчайший случай - ни разу не был ранен. Дошел до Будапешта, домой вернулся с множеством медалей и орденом Красной Звезды.

А Василий Кириллович, который по здоровью не мог служить в строевых, попал поваром в штаб Константина Рокоссовского. По семейному преданию, однажды прадедушка буквально столкнулся с генералом - когда тот неожиданно появился в дверях. Оступившись, он нечаянно выплеснул на руки Рокоссовскому кипяток из котелка. Василий Кириллович испугался, что его накажут. Но будущий маршал даже не стал ругать прадедушку.

На войне и молочные реки бывают 

Владимир Перекрест

Эту историю рассказал мне дядя, сейчас его уже нет. Я услышал ее еще подростком в далекие советские времена, и та великая и священная война вдруг предстала передо мной совершенно необычной гранью. Да, кровопролитной, долгой, тяжелой, с комом у горла при каждом воспоминании близких, кадрами хорошего старого кино, жесткой и честной строчкой военных стихов и прозы. Но вместе с тем - и с диким буйным молодым счастьем, с опьянением от жизни, вина, солнца и... молока.

Дело было в Польше или Венгрии - за давностью лет не помню. Время - ранняя осень 44-го. А может, весна 45-го? Короче, тепло было.

- Выбили немцев с какого-то хутора, там ферма была, - рассказывал дядя Володя. - Надо связь туда тянуть, временный командный пункт оборудовать, провода, телефоны, то-се. Сводный отряд организовали - связисты, девчонки-телефонистки, несколько автоматчиков для прикрытия и двинули.

Они шли по этому пустынному хутору, на виду у черных бойниц разбитых окон - кто за ними, не видать со света... Сначала так: ударом сапога распахнуть дверь, швырнуть гранату, засадить пару длинных очередей и с криком "хенде хох!" ворваться в чужое враждебное помещение. Но все спокойно. Никого. Потом решили без гранаты. Потом без автоматных очередей. Потом и орать устали, так просто заходили. Пусто кругом. Ни немцев, ни хозяев фермы. Может, погибли, а может, с немцами ушли, кто знает. Набрели на какой-то подвал - а там вино, вот удача! Ящик - с собой, откупорили, пьют, вкусное. Настроение поднялось, повеселел народ, птицы, притихшие во время боя, снова запели.

И вдруг перед глазами небольшое озерцо, бассейн, наполненный чем-то белым. Яд, химикаты? С опаской кто-то опустил руку, понюхал, попробовал... Братцы, да это же молоко. Вот и рядом - разбитые цистерны. Ясное дело: снаряд угодил в цистерны или в чем там у них молоко хранилось, и в воронку или в яму это молоко и натекло. А может, пруд был, туда молоко вытекло, с водой смешалось...

- Ты представляешь? Все тут начали орать про молочные реки, хохотать и кто-то из девчонок вдруг сказал: "Боже, я всю жизнь мечтала искупаться в молоке!" Сейчас вспоминаешь это - да сколько там той жизни у нее было? И кто-то другой крикнул в ответ: "И что? А давай!" И тут какое-то счастливое помутнение рассудка у всех наступило. Все вдруг поскидывали с себя гимнастерки, гранаты и автоматы - в сторону, и абсолютно в чем мать родила все вместе - ребята, девчонки - покидались в это молоко. А оно - теп-ло-е-е. Только что - стрельба, смерть. И тут - эта странная ферма. Ты не представляешь...

Нет, я очень это представлял. Как они плакали от счастья, смеялись, плескались в этом молоке, нагретом солнцем, обожженной снарядами землей и их горячими молодыми телами, пили вино, целовались и черт знает чем еще занимались эти только что выжившие, а через месяц, может, убитые ребята и девчонки на пятом году войны - да кто им судья!

...Дядя Володя курил, вглядывался в даль.

- Ну, это так товарищи мне рассказывали, - закончил он. И, думаю, из педагогических соображений, а может, во избежание семейных недоразумений строго уточнил: - Меня там не было.

Мыши как диверсанты

Павел Арабов

Моя бабушка, медсестра прифронтового госпиталя , как-то рассказала такую историю:

- Госпиталь, двигался вслед за фронтом и нас часто селили у крестьян в деревнях, которые мы проходили. В избах спали на скамьях, готовили в русских печах. Но там очень мешали мыши. Спасти припасы можно было одним способом - подвесить в вещмешке под потолком. Мышек было так много, что они никого не боялись и ночами часто пробегали прямо по спавшим.

Однажды ночью в доме раздался дикий вопль. Идет война и первая мысль у всех спросонья: "Диверсанты!" Все вскакивают, выхватывают пистолеты, фонарики. Видим, один наш санитар катается с криками по лавке и окровавленными руками за деликатное место держится. Оказалось, когда он спал, ему туда мышь забралась по штанине. Тут он шевельнулся, прижал зверька, а он и цапнул... Санитар в ужасе, орет: "Что я теперь делать буду?" и матом мышей костит. Но все обошлось. Доктора наши, когда разобрались, так смеялись, что на ногах не стояли.

Фронт за линией фронта

Пётр Образцов

Перед войной мой отец поступил в военно-морское училище в Ленинграде. Прямо с первого курса их сдернули на фронт, повесили младшие лычки и перевели во фронтовые диверсанты. Это такая работа: без документов, с толовой шашкой и ружьем группу перебрасывают на немецкую сторону, там они крадутся к железной дороге, взрывают рельсы или стрелки (которые придумал и спроектировал его дед, академик по транспорту Владимир Образцов), а потом возвращаются через условленное "окно".

Однажды не получилось, они вышли в расположении совсем другой части, и лейтенант СМЕРШа отправил их ночевать в сарай, поскольку расстреливать шпионов принято утром. Не будете же вы говорить, что надо было позвонить к соседям, уточнить насчет этих диверсантов без документов - ведь документов-то действительно нет? И потом, как это - позвонить? По телефону? Чему-чему?

СМЕРШ расшифровывается "Смерть шпионам!". Про них написана книга и снят фильм "В августе 44-го". Справедливости ради отметим, что смершевцы не всегда воевали со своими, иногда доставалось и настоящим шпионам.

Есть такое известное кино "Служили два товарища". Авторам фильма папину историю рассказал его отец (мой дед), они были хорошо знакомы. Перенесенная в Гражданскую войну сцена расстрела повторена буквально - уже перед прицеливанием мимо ехал на американском джипе майор из отцовой части. Мы, кричит, их к "Красному Знамени" представили, а вы!!! Так папа выжил.

А через несколько лет отец встретил смершевского лейтенанта в ресторане "Савой", рядом с теперешним "Детским миром". Ресторан был излюбленным местом гульбы американских летчиков, которые взлетали в Англии, сбрасывали бомбы на Франкфурт или Берлин, приземлялись на советской стороне фронта, отдыхали, снова загружались бомбами и летели по обратному маршруту. Это называлось челночной бомбардировкой. Некоторые из американских летчиков даже выжили, а пока дарили чулки московским девицам и хлестали водку, отражаясь в знаменитых огромных савойских зеркалах.

В одно из них отец и бросил смершевца, а лейтенант органов, между прочим, примерно равнялся подполковнику обычных войск. Только вмешательство члена Политбюро Лазаря Кагановича, хорошего знакомого академика Образцова, позволило замять эту тоже расстрельную историю.

В поколении отца из 100 мальчиков-выпускников 1940 года войну пережило 3 человека, это надежная статистика.

Политрук саперной роты 

Татьяна Батенёва

Мой дед прошел всю войну от звонка до звонка. В 1941 году ему было 34 года, у него с бабушкой было уже пятеро детей. Дед руководил артелью сапожников, но сам был башмачник - шил модельные дамские туфельки и штиблеты для мужчин. Был членом ВКП(б), потому его назначили политруком саперной роты. У меня хранится пожелтевшая справка: "Дана гвардии старшему лейтенанту Минакову Василию Павловичу в том, что он за время с 1 сентября 1941 г. по 9 мая 1945 г. принимал непосредственное участие на фронтах Отечественной войны..."

По характеру дед был мягким и даже поэтичным человеком - любил и много читал наизусть стихов Пушкина, Некрасова, Твардовского, долгие годы вел дневники, в которых описывал природу, погоду, свои мысли... Но до войны не признававший алкоголя, с нее он вернулся горьким пьяницей.

По рассказам других воевавших родственников, во многих частях на фронте было принято не пить полагавшиеся ежедневно "наркомовские сто грамм", а сливать их в котелок и отдавать каждому по кругу, чтобы кто-то один мог напиться до упаду, забыться хотя бы на время. Возможно, только так они и могли вынести тот ад, в котором провели четыре года войны. И этот распорядок остался в жизни дедушки и после нее - раз в неделю он приходил домой пьяненьким. Но всегда с гостинцем для внуков - свежим хлебом или кулечком с конфетами - подушечками или драже. Вкус этих конфет я помню и по сей день, хотя дедушки нет на свете уже 40 лет.

Дед и его сослуживцы минировали и разминировали, строили мосты и понтоны по ходу отступления нашей армии, потом взрывали их, потом наводили понтоны, строили мосты и укрепления при наступлении - в ледяной воде, болотинах, каменной почве, песках-плывунах. А еще в обязанности саперов входило хоронить погибших - своих же товарищей, еще теплых, только что разговаривавших, смеявшихся, горевавших о доме.

О войне дед рассказывал только тогда, когда был "подшофе", - и всегда одно и то же. О том, как в июле 1944 года, освобождая Белоруссию, их часть вошла в большую деревню. Стояла жара, все страшно хотели пить и кинулись к колодцам. А там в воде торчали вверх детские ножки - отступая, фашисты сожгли взрослых в запертых хатах, а детишек покидали в колодцы. На этом месте дед, фронтовой офицер, дошагавший до Будапешта и в последний раз тяжело раненный в боях у озера Балатон, начинал плакать и больше ничего говорить не мог.

Бабушка Мария Михайловна всю войну ждала деда дома, в Подмосковье. Заняв поселок, немцы выгнали ее с детьми из нового пятистенка, устроив там какой-то штаб. Осень и зиму 41-го они мыкались то по дальним родственникам, где своих детишек было полно, то по стогам сена. В морозную ноябрьскую ночь в таком стогу две полуторагодовалые дочки-близняшки Ниночка и Тонечка сильно замерзли и вскоре умерли, видимо, от пневмонии. Тени этих ангелов витали над бабушкой всю ее жизнь, она их так и не смогла забыть, винила себя.

Пьянство дедушки она тоже простить не могла, ругала его и даже порой побивала. Но в болезни несколько лет ухаживала за ним самоотверженно и до конца. А вот его ордена и медали, как и многие в те годы, не ценила ни во что - носить их было не принято, они просто лежали на комоде в картонной коробке из-под печенья. Я помню их запах - железный, какой-то военный. И на ощупь - тяжеленькие слитки орденов Красной Звезды, Отечественной войны, шершавые ленточки медалей "За боевые заслуги", "За взятие Будапешта", еще чего-то... Уже после смерти деда бабушка отдала их соседу, довольно молодому отставному летчику. Тот не воевал, но когда его пригласили в школу на сбор, посвященный Дню Победы, попросил дедовы ордена "поносить" - своих было мало, мол, перед пионерами неудобно. Он так их и не вернул. Мы много раз просили бабушку забрать, но она только отмахивалась: на что они вам? Деду они ничего не дали, а вам тем более. Но и внуки, и правнуки, и теперь уже праправнуки - все в семье знают, что дедушка наш был герой. Как многие наши деды и прадеды.

Нет больше промежутков в журавлином строю

Елена Овчаренко

Медаль "За оборону Москвы" осталась от моего папы. Студенту Александру Овчаренко было 19 лет, когда он ушел ополченцем защищать столицу. Они шли на Запад по дорогам, забитым беженцами. Одна трехлинейка на пятерых - это про них. Вел мальчишек такой же мальчик, младший лейтенант. У него был пулемет. И тут в человеческую реку врезалась тачанка. А на ней - молодой майор, почему-то в буденовке, солдат с гармошкой и пулеметчик.

"Немцы в километре, сдавайся! Бросай оружие!" - орал майор, а гармонист наяривал веселенький мотив. Дорога замерла, потом началась паника. Лейтенант-мальчишка побелел. Наверное, он не так долго жил на Земле, сколько длились секунды замешательства. Очередью он срезал всех троих. То ли трусов, то ли пьяных, то ли, как потом сказали особисты, диверсантов. Кто теперь знает? А ополченцы со своим лейтенантом дошли до Смоленска, и тут выяснилось: наши части из города отступили, а немцы не вошли, считая, что стоять здесь армия будет насмерть.

Отец, как и большинство ветеранов, никогда не рассказывал о войне. Эти истории я услышала случайно, когда собрались они 9 Мая с фронтовиками-писателями: Иваном Стаднюком, Михаилом Алексеевым, а вот Владимира Харитонова тогда с ними не было. Он, кстати, прошел всю войну. Да и разве человек, сам не победивший, смог бы написать песню "День Победы"? А еще 9 Мая они любили петь "Летит, летит по небу клин усталый..."

Нет уже на Земле всех этих людей. Видно, нет больше и промежутков в журавлиной стае...

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...