Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Писатель Владимир Войнович: "Твардовский сказал: "Если это - автомобиль Войновича, тогда ладно"

"Когда арестовали Синявского и Даниэля, я уже много знал о советской истории и много раз думал, что если бы люди не молчали, то так бы не было. С Даниэлем я перед этим познакомился, а с Синявским даже не был знаком".
0
Владимир Войнович: "Твардовский сказал: "Если это - автомобиль Войновича, тогда ладно" (фото Алексей Беляничев)
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

26 сентября исполняется 75 лет классику отечественной литературы Владимиру Войновичу. О детстве в колхозе, жизни в коммунальной квартире, выступлениях в защиту Синявского и Даниэля и завершении трилогии про солдата Чонкина писателя расспросила обозреватель "Известий" Наталья Кочеткова.

вопрос: Ваш отец был журналистом с непростой судьбой. Его репрессировали, потом он вернулся, ушел на фронт, и вам пришлось довольно рано взять на себя обязанности по содержанию семьи...

ответ: Сказать, что я содержал семью, пожалуй, будет перебор. Я отчасти освободил семью от обязанности кормить меня. Когда мой отец уже после ранения вернулся, и он, и мать работали, но так мало зарабатывали, что и я пошел в колхоз. Конечно, этот опыт мне потом в литературе пригодился. В то же время я постоянно жалел, что не получил образования. Мне его всегда не хватало, я это всегда чувствовал и сейчас чувствую. Некоторые пробелы я удачно скрываю (смеется), но я всегда хотел учиться и почти никогда не имел такой возможности.

в: Но вы же поступили в Педагогический институт...

о: Поступил. Но я же в нормальной школе окончил только один класс до войны. Во втором и третьем я практически не учился - в том и в другом по несколько дней. В четвертом учился в сельской школе - зимой два месяца. В результате я окончил первый, четвертый, шестой, седьмой и десятый классы, причем три последних - в вечерней школе, без отрыва от производства. А потом я полтора года учился в Пединституте, но, во-первых, я уже был женат, во-вторых, поглощен своими писаниями, думал только об этом. Так что на лекции не ходил, а когда ходил - не слушал.

в: Бросили институт и уехали в Казахстан, на целину?

о: Чушь это! Где-то кто-то написал, что я недоучился в институте и поехал поднимать целину. Я что, идиот, что ли? Напишите, пожалуйста, очень прошу. А то эта глупость повторяется из одного текста в другой. С целиной так было: когда я окончил первый курс, нас добровольно-принудительно туда погнали. Я проработал там три месяца. Мне это, кстати сказать, потом пригодилось. После чего я вернулся, вижу - учиться у меня не получается, мне нужно деньги зарабатывать. Попросил академический отпуск - мне не дали, и я тогда просто так ушел и поступил на работу в Радиокомитет.

в: А вы, когда поступали в институт, не думали о том, что вам семью кормить придется?

о: Конечно, мне тогда, наверное, не надо было жениться. Я приехал в Москву из провинции делать литературную карьеру. У меня не было знакомых, положение мое было тяжелое, а этим я его еще отягчил. Этот брак продолжался восемь лет. Потом я влюбился в другую женщину и с ней прожил сорок лет.

в: Как вас, недоучившегося, взяли в Радиокомитет?

о: Я, конечно, всегда путал причастие с деепричастием, но писал грамотно. Кроме того, через какое-то время я написал песню "Я верю, друзья, караваны ракет...". И меня уже ни за что не хотели отпускать.

в: Когда появилась эта песня, которая стала едва ли не гимном космонавтов, вы осознали: вот, наконец, случилось то, ради чего вы приехали в Москву?

о: В какой-то степени. До этого я жутко бедствовал. У меня уже была жена и дочь. Мы жили в коммунальной квартире, и когда моя жена жаловалась, что у нас клопы, соседка говорила: "Откуда у их клопы? Это у мене клопы - у мене ж мебель". Когда я был свободен, я дома, лежа на животе, писал стихи. Она иногда заглядывала, видела, что я лежу, и говорила: "Все лежит и лежит - больной, что ли?". А тут я устроился на работу, стал получать тысячу рублей в месяц, то есть сто новыми деньгами, и почти сразу начал писать песни. Доходы мои возросли во много раз. И соседка стала говорить: "Пальто жене купил, себе купил, вчерась телевизер, как сундук, пронес...". Я тогда ей назло купил мотоцикл и поставил его в коридоре перед ее дверью... На этом мотоцикле я ездил до тех пор, пока не купил первый автомобиль - горбатый "Запорожец". В этом время я печатался в "Новом мире", где тоже платили, но скромно. А тут я получил гонорар в кино. Я купил этот подержанный автомобиль и приехал в "Новый мир". А там редакция относилась к авторам как будто делала одолжение. Увидев меня на автомобиле, они возмутились. "Как, - говорят, - мы ему помогаем, а он автомобили покупает!". И повторяли это на все лады. Я разозлился и сказал, что не на их деньги покупал.

Потом я уехал на юг и оставил машину на даче у писателя Владимира Тендрякова. К нему пришел Твардовский. Они выпивали, заговорили обо мне. Твардовский стал говорить: вот мы его печатаем, помогаем ему, а он автомобили покупает... Потом Тендряков пошел его провожать. Проходя мимо "Запорожца", Твардовский спросил с удивлением: "А это что такое?". Тендряков ответил: "А это автомобиль Войновича". Твардовский осмотрел его со всех сторон, пнул ногой, засмеялся и сказал: "Ну, если это - автомобиль, тогда ладно". Так что он мне простил.

в: В начале 1960-х вы начинаете публиковать в "Новом мире" прозу. Почему вы перестали писать стихи?

о: Когда я писал стихи, я все время хотел писать прозу. Стихи у меня уже получались, а проза еще нет, но я все время пытался. И я себе сказал: как только состоюсь как прозаик, брошу писать стихи. И я их бросил и после этого 25 лет не писал.

в: А почему снова к ним вернулись?

о: Случайно. 9 мая 1985 года ко мне в деревню Штокдорф под Мюнхеном вдруг без всякого предупреждения заявился Булат Окуджава. Приехал и сказал: "Можно я у тебя поживу?". А я тогда жил в эмиграции, в отрыве от родины, от друзей, от близких. Я был очень тронут его приездом и тем, что он пробыл у меня некоторое время, несмотря на то, что это грозило ему неприятностями. Которые потом и случились - но не очень большие. Когда он уехал, я, взволнованный его визитом, ходил, бормотал стихи Пушкина "Мой первый друг, мой друг бесценный...", а потом вдруг написал пародию на Окуджаву. Теперь я пишу одно-два стихотворения в год.

в: После публикации в "Новом мире" повести "Мы здесь живем" вас поставили в один ряд с Аксеновым, Гладилиным, Владимовым, Кузнецовым. Вы общались?

о: Мы общались, но делились по своим предпочтениям. Аксенов и Гладилин учились больше на западной литературе. А, скажем, Владимов, я, молодой Казаков, Георгий Семенов шли от русской литературы. Читали русских классиков, смотрели, как они обращались со словом, и сами пытались - каждый в меру своих способностей.

в: Вы на кого ориентировались?

о: Я не подражал никому, но с детства любил Гоголя. Чехова я полюбил позже, но как автора не "Смерти чиновника", а "Рассказа неизвестного человека", "В овраге". Пушкина-прозаика я всегда держал в голове. Я "Капитанскую дочку", наверное, перечитывал раз 50.

в: Любовались его "быстрой" прозой почти без прилагательных: "Ветер завыл, пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями; сделалась метель..."?

о: Такие вещи меня и сейчас привлекают, хотя я пишу гораздо многословней. Я скорее пишу в гоголевской традиции или в чеховской. Для меня всегда очень важно начало - оно должно быть афористичным, парадоксальным.

в: А когда вас называют сатириком, вы как к этому относитесь?

о: Я с этим не очень согласен. У нас считается, что если сатира, то непременно смешно. Но, как известно, Пушкин сильно загрустил, когда прочел Гоголя. Вот у нас были "Куклы" по телевидению - это политическая сатира.

в: Вы стали известным писателем, состоявшимся человеком и тем не менее выступили в защиту Даниэля и Синявского. Что вами двигало?

о: Когда арестовали Синявского и Даниэля, я уже много знал о советской истории и много раз думал, что если бы люди не молчали, то так бы не было. С Даниэлем я перед этим познакомился, а с Синявским даже не был знаком. Моих коллег-писателей арестовали, и я понимал, что их арестовали, с моей точки зрения, ни за что. Я промолчу, а потом меня также арестуют, и кто-то еще промолчит. Я почувствовал, что отвечаю за то, что происходит. Когда я был рабочим, мой голос вообще ничего не значил: скажешь что-то - тебя удавят в подворотне, и все. А тут я все-таки писатель, общественная фигура, есть люди, которые хотят узнать, а что же я думаю об этом.

в: Незадолго до юбилея вы закончили трилогию о Чонкине, и там стоит посвящение вашей жене Светлане. Насколько я знаю, она помогла вам закончить книгу.

о: Это правда. Когда моя вторая жена Ирина, с которой я прожил сорок лет, умерла, а умирала она долго, тяжело, это длилось четыре года, после ее смерти я был совершенно разбит и даже не мог мечтать о том, чтобы что-то существенное написать. Я писал время от времени какую-то публицистику, не требующую особых усилий. И вдруг я встретил Светлану, которая не просто окружила меня заботой, а обволокла теплом. Я воспрял духом, мне снова захотелось жить, писать. Мне даже стали говорить, что по тексту не чувствуется, что мне 75 лет. Я вернулся в то состояние, когда я начинал. Я опять вскакиваю ночью, чего давно со мной не случалось, включаю компьютер или хватаюсь за шариковую ручку и что-то пишу. И все это благодаря Светлане.

Шапка Войновича и шинель Гоголя

Константин Кедров

О Войновиче говорить — легко и свободно. В нем живет наше детство-отрочество-юность, наше прошлое, настоящее и будущее. Он какой-то весь свой, домашний и при этом абсолютно неуловимый.

У меня с ним общее даже "дело оперативной проверки" с окрасом "антисоветская пропаганда и агитация с высказываниями ревизионистского характера". Я проходил по такому делу как "Лесник", а Войнович почему-то значился "Гранин". Интересно, а вдруг Гранин был "Войнович"?

Оперативная проверка — это, попросту говоря, травля и слежка. Чем же оказался неугоден автор песни, которая понравилась самому Хрущеву: "Заправлены в планшеты/ Космические карты,/ И штурман уточняет/ В последний раз маршрут./ Давайте-ка, ребята,/ Закурим перед стартом...". Правда, потом "закурим" заменили на "споемте", а Войновичу дали прикурить на Лубянке во время "профилактического допроса". Почему он остался жив, вернее, едва жив после сигареты лубянского душеведа, это навсегда останется тайной живучего организма. Кто это сделал, знаем. Ему и доски мемориальные, и проспект его имени. На пыльных тропинках далеких планет останутся чьи-то следы.

Но не будем о грустном. Ведь Войнович, вернее, имидж его — это человек смеющийся. Вот только над кем и над чем смеется он с Чонкиным? Или над Чонкиным? Сама фамилия популярного персонажа таит в себе анаграмму "чокнутый". Сравнение Чонкина со Швейком писатель не очень-то приветствует. Швейк просто блаженствует в имидже идиота. Чонкин спасается, как может, там, где спастись нельзя. Лев Толстой велит любить своих героев. Иначе, мол, ничего не получится. Я же заметил, что Войнович слегка недолюбливает Чонкина. Когда национальный характер схвачен, от него тотчас хочется избавиться. Иван-дурак хорош в сказке. А если тебе в жизни скажут: мол, здравствуй, Иванушка-дурачок, мало кому понравится.

В тоталитарном государстве придурковатость — единственная форма самозащиты, если ты не герой. Требовать же от людей повседневного героизма просто не гуманно. Поэтому герой — Чонкин. Всюду, где приказ начальника — закон для подчиненных, идиотизм является законом и неизбежностью. Швейк, Чонкин или мистер Питкин, какая разница. Высмеивается в принципе ситуация, при которой взрослый человек должен беспрекословно слушаться. Неудивительно, что вполне лояльный писатель оказался врагом номер два после Солженицына. Войнович обозлился и дал своим гонителям прикурить в антиутопии "Москва 2042". Много чего предсказал с точностью до деталей.

Мы смотрим на Войновича с улыбкой, как он сам того желает. Однажды в статье я сравнил его с Гоголем. Он отнесся к этому иронически. Но попробуйте только сказать, что его живописные работы — отнюдь не Моне и не Пиросмани, и тень детской обиды обязательно пробежит по лицу...

Больше всего я люблю его "Шапку". Она действительно в чем-то сопоставима с "Шинелью" Гоголя. Не знаю, радоваться или печалиться, что многие подтексты и контексты этого шедевра ускользают от сегодняшнего читателя. Акакий Акакиевич ХХ века ценой жизни добывает для себя драгоценную ушанку и умирает, прижимая к груди заслуженный мех. Как же не вспомнить, что в самых дерзких своих мечтах настоящий Акакий Акакиевич подумывал: "А не пустить ли куницу на воротник?".

Главное отличие Войновича от Гоголя в том, что ему не приходится фантазировать. Он просто пишет правду. Ой, что это я сказал? Неужели, чтобы говорить правду, нужен какой-то особый талант? Не знаю, как в других странах, а в России только очень талантливые люди правдивы. И Войнович, несомненно, принадлежит к этому избранному кругу. Шапку ему соболью! Но не ценой жизни, а чтобы жил как можно дольше. Мы все в этом кровно заинтересованы. Я от всей души желаю Войновичу дожить до той самой даты в Москве 2042-го. И чтобы не все из его пророчеств сбылись.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...