Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

От "Жизни и судьбы" не уйдешь

В Москву по приглашению Театра наций приехал спектакль Льва Додина по роману Василия Гроссмана "Жизнь и судьба". Его премьера состоялась в Париже, потом он был сыгран в местах не столь отдаленных - городе Норильске, потом в родном Петербурге. Теперь наконец его увидели в столице.
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

В Москву по приглашению Театра наций приехал спектакль Льва Додина по роману Василия Гроссмана "Жизнь и судьба". Его премьера состоялась в Париже, потом он был сыгран в местах не столь отдаленных - городе Норильске, потом в родном Петербурге. Теперь наконец его увидели в столице.

Многостраничный, многофигурный, многоплановый роман Гроссмана - война, эвакуация, концлагеря, антисемитизм, любовь, коммунальный быт, блиндажи - словно бы специально был написан для того, чтобы его поставил Лев Додин. Ведь именно худруку Малого Драматического театра потребны в литературном первоисточнике широкий народный фон, эпическое дыхание и социальные катаклизмы. Само название романа - "Жизнь и судьба" - могло бы стать совокупным названием многих спектаклей этого режиссера, ибо жизнь неизменно предстает в них как запутанный клубок судеб. Еще одним названием, может быть, даже более точным стала бы иная диада - История и мораль. Она, пожалуй, поважнее будет.

Додин ведь не только жизнь отдельно взятого человека, он саму Историю пытается поверить моралью. И часто с бессилием констатирует, что с личностью разобраться порой проще, чем с меньшевиками, большевиками, пролетариями, анархистами, нацистами, голытьбой, зажиточными крестьянами. У всех у них своя правда. Так ли просто поверить эту правду моральным законом? Разрубить им словно гордиев узел путаный клубок истории. Додин пытается разрубить.

Технологически "Жизнь и судьба" сделан так же, как сделаны все лучшие спектакли МДТ - от "Братьев и сестер" до "Московского хора". Резкая смена крупного и общего планов. Тонкая психологическая прорисовка образов, соседствующая с их же нарочитой плакатностью (боевой генерал Новиков в исполнении Данилы Козловского имитирует украинский говор, не очень идущий его весьма рафинированной внешности, но любовную муку играет не плакатно, проникновенно). Быт, сгущенный до символа. Бьющий в глаза сценический контрапункт. Московские постельные сцены разворачиваются тут в непосредственной близости от лагерной переклички и от военных действий - под грохот канонады, под окрики вертухаев. Протянутая по диагонали волейбольная сетка обнаруживает сходство с тюремной решеткой (художник Алексей Порай-Кошиц). Очередь за лагерной пайкой легко превращается в очередь за академическим пайком, а полосатая пижама главного героя спектакля гениального физика Виктора Штрума (Сергей Курышев) недвусмысленно рифмуется с полосатыми робами сидельцев: все в этой стране отбывают срок, только некоторые об этом еще не знают.

Даже сама метода работы над романом прежняя. Додин начал ставить его со своими студентами и работал над ним четыре года. Совершал экспедиции на места бывших лагерей - и наших и тамошних. Изучал фактуру тогдашней жизни. Студенты в результате вникли в материал и органично вошли в спектакль, но все главные актерские удачи "Жизни и судьбы" принадлежат играющим вместе со студентами именитым артистам. Главная удача - роль матери Штрума Анны Семеновны, сгинувшей в бездне Холокоста, - выдающейся актрисе. Анну Штрум играет Татьяна Шестакова. Играет без эмоциональных всплесков и надрыва, вообще-то не чуждых режиссуре Додина, но с поразительной внутренней силой. Спокойная интонация ее речи, просветленность взгляда, сдержанность мимики и жестов - все выдает в ней человека, уже взглянувшего на трагические события с высоты иных миров.

Есть такое мнение, очень распространенное, ставшее уже почти аксиомой. В России хороший народ, прекрасные люди, но ужасная бесчеловечная власть. Хорошо бы, кабы так. Плохую власть по крайности можно и свергнуть. Спектакли Додина, а этот в особенности, доказывают иное. Народ тоже бывает подлецом. Скверна притаилась не только во власти, плохой идеологии, репрессивных органах, но в первую очередь в самих гражданах независимо от их социального положения и национальности. И еще неизвестно, что безнравственней - идейный антисемитизм или бытовой, когда никакие не фашисты, а соседи по коммуналке сдают евреев с потрохами за лишние квадратные метры. Кто отвратительней - гестаповец или сидящий в концлагере большевик со стажем, при попустительстве которого соседа по нарам отправляют в газовую камеру? Сила этого спектакля не в дидактике: хорошим быть лучше, чем плохим, а антисемитом быть и вовсе скверно, а в сложной диалектике, не отменяющей морального закона. Закон этот - большевик ты или эсер, ученый или генерал, еврей или украинец, представитель власти или оппозиционер - все равно один на всех.

Комментарии
Прямой эфир